Мама, слегка встревоженная, с ожиданием глядела на почтальона.

— Так вот, посоветовались мы и нашли, что ваш сын подходит на мое место почтальона как никто другой. Парень он грамотный, смышленый. Думаю, если он пойдет на эту работу, не прогадаете. Колхоз, вы знаете, выделяет почтальону лошадку. Ее можно использовать иногда и для своих нужд: что отвезти куда, что привезти, мало ли что… Как-никак помощь семье фронтовика…

Предложение Бакы обрадовало нас с мамой, хотя, признаться, заставило и призадуматься. Первой свои опасения высказала мама.

— Спасибо на добром слове, Бакыджан. Может, и легче было бы мальчику почту развозить, чем горбиться на поле. Да и лошадка, как говоришь, подмогой оказалась… Но меня, вот что смущает, — вздохнула мама и помолчав, продолжала: — В последнее время, сам знаешь, что участились случаи воровства, а то и грабежа. А вдруг отнимут злые люди у малыша колхозную лошадь? Не приведи господь, и с самим что-нибудь сделают. Нет, нет, Бакыджан, пусть уж на поле, хоть и трудновато, при мне самой, работает. Спасибо вам с председателем, конечно, но это невозможно…

Я вначале подумал: «Стану почтальоном, вот буду радовать всех письмами с фронта! На коне буду разъезжать, как сам председатель колхоза! Все будут почтительно здороваться со мной, встречать возле дома!» Но тут, совсем некстати вспомнил я об Аджап-эдже и мне сразу расхотелось занимать новую должность.

— Нет, не пойду в почтальоны, — заявил я решительно вслед за отказом мамы.

Если в ауле был какой самый труднодоступный дом, то, несомненно, это был дом Аджап-эдже. Во-первых, он стоял далеко в стороне от главной дороги, во-вторых, его охраняла свирепая, громадная, как теленок, собака. Но будто всего этого мало, возле дома Аджап-эдже выкопали широченный и глубочайший арык, сделав доступ к нему со стороны дороги практически невозможным: моста через арык не было. Говорили, что этого захотела сама Аджап-эдже, боясь «недобрых злых людей, шастающих по большой дороге». (Как она сама справлялась с переправой — загадка для меня до сих пор).

Со стороны дома препятствие было легче преодолеть: взбираешься на ствол финикового дерева, нависшего над арыком, и спрыгиваешь на другой берег. Но перейти арык в обратном направлении было целой проблемой. Можно было, правда, взобраться на дерево, растущее на этом берегу, чересчур толстое и прямое, затрудняющее восхождение, попытаться прыгнуть на другой берег, имея все шансы угодить в самую середину арыка, полного некоей серо-коричневой массой. Если даже, скажем, тебе удалось достичь заветного берега, там тебя ожидал, зло оскалив клыки и грозно рыча, Акбай, громадный пес с черными пятнами на белом лбу. Мало, что он имел обыкновение не отступать ни на пядь, но уж коли ты забрел в его владения, он мог не пустить тебя и обратно. Поверни только — прыгнет сзади и поминай как звали!

Поэтому я и поспешил отказаться от заманчивой должности почтальона. Но не таков был Бакы, чтобы отступить от своего. Уговорил-таки он нас с мамой и в тот же день, не откладывая в долгий ящик, посадил на круп своей клячи и повез меня в районный центр, чтобы показать, где и как получать письма и газеты в дальнейшем.

На следующий день тоже мы поехали в райцентр вместе. Только на этот раз Бакы должен был уезжать дальше, на фронт, а я, получив газеты и письма, которые всегда напоминали мне мамины треугольные пирожки с мясной начинкой — пишме, вернуться обратно в аул.

Стоял морозный день. Выйдя из почты, я еще раз перебрал письма, надеясь, что обнаружу папин треугольник, но напрасно. От папы опять ничего не было. То ли от расстройства, то ли от холода, который пронял меня до косточек, пока стоял на улице и перебирал письма, я стал дрожать, как в лихорадке.

Устроившись в седле боком и отвернув лицо от встречного ветра, я заспешил в аул. Лошадка моя знала дорогу и, кажется, тоже замерзла и спешила домой — шла довольно ходко и без понуканий. В езде мне показалось, что мороз теперь не такой уж крепкий и ветер дует не такой свирепый. Не знаю, сколько я проехал, как вдруг до моего слуха донесся чей-то резкий окрик:

— Эй, парень, стой, остановись!

Я натянул повод лошади, с удивлением обнаружив, что еду мимо дома Аджап-эдже. Уже добрался до аула!

— Салам алейкум, тетушка!

— Здравствуй, дите мое! Какая радость, что помощнички растут, как весенняя трава в песках после дождичка, заменой становятся отсутствующим и уезжающим! Нелегко, небось, да ничего, сынок, минуют и эти черные дни. Я слышала, ты почтальона нашего Бакы заменил, да будь благословенна мать, взрастившая такого джигита!

— Да, Аджап-эдже, теперь я почтальон.

— Дай бог тебе здоровья, мой сын. Не принес ли ты письма от моего сына Джума-джана?

— Сегодня нет, бабушка. Может, завтра будет…

— Да сбудутся твои слова, мой верблюжонок. Говорят, обещания безгрешных сбываются. Какие же у вас грехи, у бедных детей?! Теперь, сынок, когда будешь проезжать мимо вон того финикового дерева, не забудь крикнуть: «Аджап-эдже!» — ладно, сынок? Я тут и выйду к тебе…

— Хорошо, тетушка.

— А «Пейнир» ты сегодня тоже не принес?

— Какой пейнир, бабушка? — опешил я. — Мы такие вещи не носим…

— Как не носите? Да ведь все время носили, вот в последнее время только перестали… Бакы-почтальон говорил, что люди, делавшие тот журнал, все ушли на фронт. Я-то надеюсь, вдруг они уже вернулись и опять начали выпускать свой «Пейнир»…

— Ах, вот о чем вы… А то говорите «пейнир», я и думаю, что за брынзу мы должны развозить?.. — Я облегченно вздохнул и продолжал, напустив на себя солидный вид: — Выходит дело, Аджап-эдже, вам сразу сообщить, как только выйдет очередной номер журнала «Пионер?»

— Да, сынок, да, обязательно. Этого дня жду — не дождусь. Как только принесешь мне «Псшшр», ты только крикни вон у того финикового дерева: «Аджап-эдже!» — сразу получишь суюнчи. Нарядный халат давно приготовлен, лежит в сундуке!

С того дня я перестал бояться неприступного дома тетушки Аджап. И ее страшного пса Акбая. Однако мне, к сожалению, и не пришлось ни разу сделать попытки преодолеть неприступный арык, отделявший дом старушки от большой дороги, не довелось ни разу крикнуть «Аджап-эдже!», как того она просила. На ее имя не было ни одной корреспонденции.

Я ее не звал, но она, каким-то пятым чувством уловив мое приближение, каждый раз птицей вылетала к арыку, в надежде получить весточку от сына. Но я так до конца