я. — Я уже давно одушевил тебя, а значит, могу с тобой и поговорить. Но как ты покажешь мне мой дом, ума не приложу. У тебя что, есть фотоаппарат? Или телевизор?

— Есть! — весело ответил бархан.

— Тогда другое дело.

— Ты только подними голову…

— Поднял…

— Ну, смотри же…

Я посмотрел вдаль и обомлел. Прямо перед собой я увидел улицу нашего села. Вот школа — здесь я учился. Вот правление колхоза… Вот клуб… Вот памятник перед клубом… Вот наш сад… все было отлично видно! И даже повторялось по несколько раз!

Я хорошо знал, что до моего села немало километров: оно лежало за горизонтом!

— Как же так? — воскликнул я.

Песчаный бархан рассмеялся.

— Мираж, — сказал он. — Фата — моргана.

— Как это получается? — спросил я.

— Чудо природы! Представь себе несколько слоев воздуха. У каждого своя плотность. Слои чередуются друг с другом. Они способны причудливо отражать то, что находится за пределами видимости.

— А может, — сказал я, — это следы великолепных селений, которые, говорят, были когда-то у нас, в пустыне?

Бархан уклонился от ответа.

Кош

Я захотел пить. Воды не было. Надо было идти к товарищам, в кош.

Я огляделся.

Кош, откуда я пришел, близко. Но с другой, северной стороны, я тоже видел вешку. Там, где вешка, есть и колодец.

Я спустился вниз и поднялся на соседний бархан. Я шел в сторону дальней вешки, движимый любопытством. Я уже говорил, что у барханов нет названий. А вот у колодцев есть. В Каракумах человеку необходимо от восьми до пятнадцати литров воды в день. Это намного больше, чем в средней полосе страны.

Я шел и думал: «Хорошо, что у колодцев есть имена. Если у тебя нет имени, кто тебя вспомнит!»

Я шел и шел к вешке. И постепенно выбился из сил. Вроде рядом, а дойти не могу. Воздух прозрачный. Далекое выглядит так, словно до него рукой подать.

От жажды у меня пересохло внутри. В глазах потемнело.

Но вешка была уже близко. И вскоре я увидел кош — чабанскую мазанку. Я стремительно вошел внутрь. Дверь открылась без усилий: на дверях кошей не бывает замков. Они отперты всегда.

Внутри стоял кувшин. Я прильнул к нему. Кувшин был полон воды.

По некоторым приметам я понял, что в коше никто не живет. Видно, стадо откочевало на другое пастбище, более травянистое. А здесь была не только вода, но и соль, масло, хлеб. Правда, хлеб зачерствел, но все же это был настоящий хлеб.

Плохо заблудиться в пустыне. Но если набредешь на такую мазанку — ты спасен.

Песчаный бархан преобразуется

Человек уже давно понял: законы природы, в том числе законы пустыни, познаваемы. И можно направить их действие для блага людей.

Такое не под силу одному человеку. Или горстке людей.

Такое под силу сплоченному народу, который освободила великая революция.

Вот, смотрите, как ведет себя в Африке. Ливийская пустыня. Каждый год уменьшает плодородную долину Нила на тринадцать километров. Засыпает песком, умертвляет землю.

Все обширнее пустыни в Америке.

А мы сказали нашей, Каракумской пустыне:

— Не надейся, что мы отдадим сады и нивы, бахчи и плантации хлопка. Этого не будет никогда.

И построили величайший в мире канал. Через весь юг Каракумов. Канал стал могучей преградой для песков. Теперь пустыне уже нет пути на юг: там, на отвоеванных пространствах, хозяйничают хлопководы и земледельцы, там созревают сладкие дыни и сочные гранаты, шумит пшеница и растет кукуруза.

А можно ли всю пустыню освоить? Разровнять барханы, оросить. И посадить — где хлопок, где хлеб?

Вроде бы заманчиво!

Нет, этого делать нельзя! Да и не нужно! И невозможно!

Если бы на месте всей пустыни зазеленели сады и нивы, что ели бы огромные отары овец, чем бы кормились верблюды?

Нам бы уже никогда не видать драгоценной каракулевой смушки: только в климате пустыни можно ее получить. Только от тех овец, что питаются здешними травами. И ни от каких других.

Овцы и верблюды пасутся в пустыне круглый год. Мало травы в пустыне, а им хватает. И содержать их в два раза дешевле, чем в средней полосе страны. А сейчас ученые заняты вот чем: хотят обогатить пустынные пастбища, чтобы овцам и верблюдам жилось сытнее.

В пустыню пришли геологи и нефтяники, газопроводчики и электромонтажники. И они тоже меняют лицо Каракумов.

За пустыней наблюдают космонавты: "из космоса видно то, чего ни с какой другой точки не увидишь. Они помогают обнаружить новые месторождения природных богатств.

Но распахать всю пустыню? Фантастика! Где же взять столько воды, чтобы оросить пашню? Уже сегодня мелеет Аральское море, потому что вода Амударьи и Сырдарьи во многом уходит на орошение. А если Аральское море пересохнет? Трудно даже подумать об этом без ужаса. Некоторые горячие головы хотят перебросить в пустыню воды сибирских рек. Но еще долго и тщательно надо выверять возможные последствия таких грандиозных и решительных планов. Чтобы не обернулись они серьезными неприятностями для человека, для природы.

И если бы у меня спросили, я бы воспротивился этому.

Сейчас я думаю о том, каким будет песчаный бархан в двадцать первом веке. Если он станет частью нового луга, бахчи или поля, куда уйдут звери и птицы, что живут здесь сейчас? Это меня волнует и тревожит. Хорошо бы позаботиться и о них. Кто-то, возможно, переселится в заповедник, кто-то — в зоопарк, расширенный или созданный заново. Но можно ли переселить в зоопарк, например, насекомых, по ночам выходящих на бархан?

Самим животным эти вопросы не решить. Они не умеют ни читать, ни писать. Мы должны собраться вместе и решить их судьбу.

Собраться, не откладывая на завтра — сегодня, сейчас же. Сию минуту!

Прощание с пустыней

Я стою на вершине бархана. Вокруг меня тысячи песчаных хребтов, кавказов, тибетов, андов и кордильеров. А на каждом песчаном хребте еще сотни возвышенностей поменьше…

Мы о пустыне много знаем. Но много и не знаем. Мы берем у пустыни ее богатства. Но мы не должны оставить ее потомкам бедней, чем она есть.

Нельзя, чтобы потомки выругали нас за ущерб, нанесенный земле.

Каждый бархан — открытая, но не до конца прочитанная книга природы. Эта книга ждет вас, своих читателей.

Чтобы понять пустыню, нужно ее полюбить. Нужно увидеть в ней друга. Нрав у друга крутой, и все же это не враг, а друг.

Скажу со всей искренностью: люблю пустыню. Люблю, а иногда и жалею, как живое существо. Как близкого, родного человека.

И она, пустыня, по-моему, чувствует