съедят, не затопчут, он вырастет в человеческий рост. И зацветет желтыми цветочками.

Я не случайно сказал: «не съедят». Молодой чомуч съедобный. Проросшие нежные листочки с удовольствием щиплют не только овцы и козы. Им лакомятся люди: дети и взрослые. Правда, чомуч чуточку горчит. Но эта горечь, пожалуй, приятная. В ней есть особая прелесть.

Когда я был маленьким, то ходил по весенней пустыне и грыз молодой чомуч. И сейчас стою на бархане и лакомлюсь, как в детстве, свежим листочком.

Я слыхал от чабана, что дети, которые пристрастились к чомучу, лучше переносят жару и холод. И я горячо рекомендую его всей детворе пустыни.

Ученые называют чомуч иначе: ферула. А мы по-своему, по-народному.

Зеленая музыка

Выбрался из норы тушканчик и на песчаном бугорке устроился поудобнее. Сидит себе на одном, месте, точно его кто привязал к колышку. Посвистывает.

— По-моему, тебе пора завтракать, — говорит черепаха. — Неужели травка тебе не по вкусу? Она такая ароматная.

Тушканчик только вздыхает.

— Ты могла бы уже заметить, черепаха, что мы не едим зеленые побеги. Мы всегда ждем, когда трава отцветет и у нее появятся семена. Это и будет мой завтрак.

Помолчав, тушканчик добавил:

— Между прочим, я давно хочу тебе сказать, что ты ужасная обжора. Оставь мне немного травы, пожалуйста.

Он так и сидит все время, не пошевельнувшись. Греется на солнце. Подремывает под теплыми лучами.

— Какой чудак, — говорит черепаха, — спал бы себе в норе до той поры, когда травка отцветет. Зачем ты вышел?

— Эх, черепаха, я бы и сам не прочь поспать, да вот не спится. Как побеги зашелестят, просыпаюсь. Меня будит их зеленая музыка.

И тушканчик погладил травинку лапой.

Бессердечность

Я стою на вершине бархана и думаю: нет, пустыня не пустая. Попробую перечислить многолетние растения. Значит так: саксаул, селин, борджак… Добавим к ним созен и полынь… Затем черкез, чети, кандым… Растений однолеток даже и перечислять не берусь: их очень много.

Мне кажется, и сейчас среди растений пустыни таятся такие, что неизвестны ботаникам. Ведь в каждой лощине, на любом пастбище, на всяком бархане свой мир.

Не хотят весенние травы, чтобы стала сахра[1]— безжизненным полем. Они слегка вянут под жарким солнцем и на корню превращаются в сено. При этом они сохраняют свой аромат. И даже краски!

Они словно зовут человека своими красками, радующими глаз.

Если бы человек относился к пустыне подобрей, поразумней!

Люди не приходят сюда пешком. Они приезжают на больших машинах, на тракторах. Люди заготавливают дрова. Что ж, дом обогреть надо. Зимой в пустыне холодные ночи. Но люди не знают меры.

И они быстренько достигают этой цели.

Где луг зеленый шумел, где было красиво, точно в живом музее, там одна песчаная пыль.

Где густые леса качались, да, да, густые леса пустыни — вековые заросли черных саксаулов, — там текут барханы по воле ветра.

Я стою на вершине бархана. Я смотрю вокруг. Ближайший город в дальней дали, ближайшее село тоже не близко. Но и здесь все кусты и деревья без разбору пошли на дрова.

Чтобы так относиться к природе, надо быть бессердечным.

В пустыне на дармовщинку

Мало дождей в округе. Воды нехватка. Каждое растение, если не хочет погибнуть, должно к нехватке привыкнуть. Приспособиться. Если не приспособишься, завязнешь. Возможно, что саксаул, борджак, созен были когда-то растениями с широкими листьями. Но чем жарче было, чем меньше дождей, тем меньше и уже становились листья. Они сморщивались, съеживались, истончались.

Малышу нужно меньше воды, чем великану.

И вот представьте себе: с водой плохо, едва утоляешь жажду даже с крохотными листками, корни запускаешь глубоко-глубоко в песок, а тут, на тебе, пожалуйста, дармоед под боком. Хочет напиться за чужой счет.

Как же не возмутиться!

Я стою на бархане и вижу одного из таких дармоедов. У него свежие рыжеватые листья и вполне цветущий вид. Живется дармоеду неплохо. Я знаю, это Змеиная губа. Она прилипла своими корнями к корням борд-жака и тащит у борджака влагу. И не испытывает при этом никаких угрызений совести. Борджак, бедняга, рад бы освободиться от прилипалы, да не может.

Бывает, что Змеиная губа растет не одним стволом. К одному корню прилипают сразу несколько. И все тянутся вверх.

Если борджак выдержит, не засохнет, и они не засохнут.

И в пустыне, оказывается, живут на дармовщинку.

Почему кандыму трудно

Разные бывают барханы. Одни обросли кустами и травами, окрепли. Живут постоянно на одном месте. Другие, победней, поголей, кочевники. Только на таком «кочевнике» вырастет какой-нибудь куст, а бархан уже переезжает. Ветер выдувает песок из-под корней. Обнажаются корни и высыхают под палящими лучами.

Бархан, на котором я стою, еще не вполне окрепший. Вырос на его склоне большой кандым. Да склон выбрал неудачный, не защищенный ничем. Наветренный.

Гляжу на полуобнаженные, беззащитные корни, и сердце сжимается. Эх, ему бы стоять на подветренном склоне. А то ветер подул и выдул из-под корней песок. Чтобы не пропасть, кандым вонзился в грунт еще глубже. А ветер снова поработал, опять обнажил корни.

Кандым большой, ему трудней, чем маленьким цветам и травам. А тут еще вырос с наветренной стороны. Просто герой. Сколько усилий приложил, чтобы задержать грунт.

От наметов с другой стороны кандыму толку нет. На тех наметах зацепились растения-малыши. Они пускают корешки в уже остановившийся песок.

Старые корни

На склоне песчаного бархана большой саксаул. Большой-то большой, а тени от него почти нет. Так, одно недоразумение. И все же лучше стоять под саксаулом, чем под открытым небом. Я и облюбовал себе здесь местечко. Стою, смотрю, как течет вокруг меня жизнь. Первое, что бросается в глаза: старые корни. Они всюду рассыпаны. Может быть, это корни когда-то росших и уже отживших саксаулов?

Нет, это другие. Это, наверно, селин или созен. Они — пионеры, они осмелились укорениться в кочующих песках первыми. Еще до кандыма, до черкеза. Их война с ветром была не на жизнь, а на смерть. Или — или. Селин был особенно упорным. Он так прошил корнями песок, точно его зацементировал. И лишь после того, как селин победил ветер, на слегка укрепленный, словно бы чуть-чуть затвердевший бархан покатились семена кандыма и черкеза. Если селин и созен освоили место, значит, сюда придут и другие растения пустыни. Придут и пустят корни.

Там, где селин и созен, кочевание песков почти что прекратилось. Земля стала устойчивей, прочнее. Сюда теперь бегут и семена саксаула, здесь теперь прорастают и стебельки оджара, тоненькие, как ниточки. Они так растут, потому