курек, когда ударили крепкие морозы. Окаменевшие от холода острые, как шипы, веточки и раскрытые коробочки уже убранного хлопка вонзаются в замерзшие, красные от мороза, покрытые цыпками, руки, царапают, оставляя кровавые полосы. Не успеют зажить одни раны, появляются новые. Ночами они ноют, болят, а умываться по утрам — вообще одно мученье. Но тогда нам и в голову не приходило, что можно увильнуть, не пойти на работу. Вернувшись из школы, брали фартуки, мешки и отправлялись на хлопковое поле.

В тот день мы собирались развести огонь из шелухи очищенного курека и испечь в углях морковь, когда я увидел маму, бегущую в нашу сторону. Она бежала, так, словно приключилась какая-то беда. У меня сжалось сердце, ноги сделались ватными и я не мог сделать и шагу, хотя хотел броситься навстречу маме.

У меня отлегло от сердца, когда мама приблизилась и я увидел ее лицо. Оно было разгорячено от бега, возбужденное, но без следов горя пли печали.

Подбежав, мама стала поспешно снимать с меня фартук. Я ничего не мог понять — уходить с поля раньше положенного было не в нашем обычае.

— Что случилось, мама?

— Пошли скорее, сынок. Представляешь, к нам в аул приехал фотограф! — С тех пор, как папа ушел на фронт, мама мечтала сфотографировать меня и отослать папе карточку. Поторапливайся, сынок. Говорят, фотограф установил свой аппарат у магазина и снимает всех желающих. И карточки тут же выдает.

Мы торопливо зашагали в аул.

— Как же ты будешь фотографироваться в таком виде? спросила неожиданно мама, оглядывая меня. — И приличной одежды у тебя нет…

Хоть мама и убивалась, что я плохо одет, я так не считал. На мне был не совсем новый, но без единой дырки пли заплаты пиджак, выданный еще в начале учебного года правлением колхоза. Говорили, что эта одежда, выдаваемая нам как помощь детям фронтовиков, трофейная. Правда, он был великоват и носил я его, закатав рукава. Покладка блестящая, гладкая. Мама, каждый раз, ощупывая ее, говорила: «И не поймешь ведь из чего материя. Не похоже, что из нашего обычного хлопка».

Шапка-ушанка тоже на мне была ничего, вполне приличная. Правда, шерсть по краям облезла, оголив потрескавшуюся кожу, но от этого шапка не делалась ничуть не хуже. Словом, одежда нисколько не смущала меня, не омрачала радостного чувства перед предстоящим важным событием.

— Ничего, мама, — постарался я успокоить её. — Если ты считаешь, что в этой одежде нельзя сниматься, я возьму костюм у Берды. Шикарный костюм. Я ему скажу, что сфотографироваться, он, конечно, не откажет.

И верно, что, у Берды хороший костюм! — обрадовалась мама. — Ты хорошо придумал, сынок. Беги сейчас же к нему, скажи, что только сфотографироваться, потом сразу вернешь…

Даже не заходя к себе, я направился к Берды. К счастью, он оказался дома, убирал коровник.

Берды у нас знаменитость: он целый год жил и учился в школе-интернате, где, как он рассказывал, их кормили три раза в день, выдавали бесплатную одежду. В этом мы убедились воочию, когда Берды приехал домой на весенние каникулы в новеньком костюме, который я и собирался просить у него.

Берды учился в пятом классе, но ростом был не выше нас, третьеклассников, так что костюм его приходился мне как раз впору.

К сожалению, Берды пришлось бросить школу-интернат. У него тяжело заболела мама, а ухаживать за ней было некому, кроме самого Берды.

— Не дашь мне свой костюм сфотографироваться? — обратился я к приятелю без околичностей. — Говорят, он там, возле магазина расположился, фотограф-то. Снимает всех, кто хочет…

Я говорил тихо, но, оказывается, меня слышала и мама Берды, вышедшая в это время во двор, опираясь на костыли, — в последнее время она начала так ходить.

— Даст, конечно, почему не даст?! — сказала она громко. — Однако, сынок Берды, ты сам тоже иди, сфотографируйся. Отец в каждом письме пишет, что очень соскучился по тебе.

Забегая вперед скажу, хоть Берды и пошел со мной, но сфотографироваться ему не удалось. Он забыл взять с собой денег, а фотограф, само собой, не стал снимать его бесплатно. Занять ему я тоже не мог: мама дала мне денег ровно столько, сколько стоили карточки…

Когда мы пришли к нам, мама уже ждала нас, согрев воду. Я тщательно вымыл с мылом голову и шею, натянул отцовскую белую рубаху, закатав рукава, а потом надел костюм Берды, сразу приобретя торжественный и праздничный вид.

— Тюф-тюф, чтоб не сглазить, — поплевала мама через плечо, оглядев меня. — Прямо как картинка.

Мы тронулись было в путь, мама вдруг спохватилась:

— Обувка-то твоя, сынок, совсем худая! Что подумает отец, когда увидит?! Надень-ка хоть мои хокга…

Тогда мы и думать не думали, выйдет ли на карточке обувь или не знали, что можно сняться по грудь, в полный рост и еще существует целый ряд фокусов, с одним из которых мне и предстояло познакомиться…

Мамины хокга мне, конечно, были велики. Я надел их, подложив в носки по большому куску ваты, и мы понеслись.

Возле магазина, действительно, расположился фотограф, чернобородый крупный дядька. Его аппарат, похожий на нашу печку-буржуйку, грозно целился единственным глазом на всадника в черной бурке, вместо лица которого была просто дыра, и который скакал посреди высоких гор.

— Какой мальчик будет сниматься? — оживился фотограф, увидев нас. Говорил он по-нашему плохо, хотя был черноволосый и горбоносый, как многие туркмены. Меня удивил и раздосадовал его вопрос: я считал, что принарядился так, что и за версту любой мог бы догадаться, кто собрался фотографироваться.

— Я, — выступил поспешно вперед, словно боясь, что фотограф усомнится в моем праве сняться.

Чернобородый завел меня за ширму, просунул мою голову в какую-то дыру и ушел. Мне было неудобно расспрашивать, зачем он — это делает. Знает, наверное, человек, что делает. На то он и фотограф.

Теперь я хорошо видел Берды и нацеленный на меня ящик фотоаппарата, накрытый черным сукном.

— Мне смотри не надо, — сказал чернобородый, укрывшись головой этим сукном.

Бёрды стоял слева от фотографа, в сторонке. Я стал смотреть на него, и чернобородого это удовлетворило.

Сняв меня, фотограф разрешил мне вылезть из-за ширмы, а сам стал колдовать в своем ящике, то и дело ныряя под черное сукно. Берды все беспокоился, узнает ли меня папа на карточке. Я не мог понять, почему он сомневается, грешным делом подумал даже, что из-за костюма своего. Мол, такой шикарный костюм, совсем преобразил меня, что даже родной отец не узнает!

Наконец фотограф вынул из ящика мокрые снимки, положил их на кусок газеты,