дрожь его, передающаяся через пол кабины на мои напряженные ноги, действует успокаивающе. Солнце краем уже коснулось земли, и по горизонту расплывается багровая полоса заката. Наконец Сапарали прерывает молчание.

— Вот так все оно и получилось, друг… Суп наш сварился. Я подошел к маме, погладил ее руку и сказал, чтобы она вставала кушать. Мама не отзывалась. Я потормошил ее сильнее, но она словно бы не чувствовала моего прикосновения. В растерянности я оглянулся на отца. «Горячий суп! Он придаст тебе сил, вставай-ка…» А мама все молчала. Отец, не имея сил подняться на ноги, подполз к ней, приоткрыл ее лицо. И когда я увидел, как опустились отцовские плечи и по щекам покатились слезы, я понял, что никогда уже не услышу маминого голоса…

Никто не поел журавлиного мяса — ни мама, ни отец, ни я, ни Алабай. Так и стоял суп в казане. А через неделю отец ушел вслед за матерью… Меня в интернат забрали. Жил там. Учился. Кончил десятилетку. Потом — училище механизации. Только стал работать — в армию призвали. Теперь — служу, границу охраняю.

Много времени прошло, а до сих пор не могу равнодушно смотреть на журавлей. Я уж думал, не Алабай ли послужил причиной смерти отца и матери. Но каким образом? Ведь мама спокойно уснула с мыслью, что в доме варится для нас с отцом настоящая шурпа. А отец тоже ничего не знал о смерти Алабая. Один я знал об этом…

Долгое время мы едем молча. Надо бы что-то сказать, но я не знаю, что именно. Все слова, которые приходят в голову, кажутся ненужными, бледными, лишенными смысла. Да, вероятно, теперь и я совсем иначе буду смотреть на журавлей — вряд ли изгладится из памяти горький и страшный в своей безыскусственной простоте рассказ Сапарали. Словно сам я пережил все это.

А сказать все-таки, что-то надо.

— Ты женат, Сапарали?

— Нет. Еще не успел.

— Но девушка, вероятно, есть?

— Можно сказать: «Есть», можно сказать: «Нет»…

Опять молчим. И опять бесконечная лента дороги наматывается куда-то под колеса.

Заметно темнеет. Вдали, на густой синеве неба вдруг возникают четкие липни радиомачт, ажурные параболоиды радаров.

— Доехали! — говорит мне Сапарали и вздыхает, как человек, сбросивший с плеч тяжелую ношу. — Через десять минут будем в части.

Я всматриваюсь в даль. Мачты неподвижны, а широкие чаши радаров медленно движутся, прощупывая своим невидимым лучом спокойствие ночного неба. Возможно, они тоже заметили журавлиный косяк. Заметили — и проводили его добрым напутствием, пожеланием благополучно вернуться из-за моря в родные гнездовья. Они сторожат не журавлей, а других, недобрых, заморских птиц, чтобы дети Сапарали и внуки Сапарали не рассказывали никогда дорожным попутчикам печальных историй.

Перевод В. Курдицкого

Чакмак — чудный камень

Я долго ждал того дня, когда исполнится моя давняя сокровенная мечта. И вот, когда она должна была осуществиться, случилось это…

В те годы, все знают, одежда наша была неважной. Зимой, какой бы она ни выдавалась, мы одевали то же самое, что носили летом. С той лишь разницей, что зимой обувались. Летом мы даже не вспоминали об обуви. Ходили босиком и в ауле, и уходя на работу в поле.

С приходом зимы моя давняя мечта оживала. А мечтал я о чокаях, мягкой, удобной кожаной обуви, которую шил наш односельчанин, сапожник Таган-хромой. Чокаи снились мне даже во сне. Я завидовал своим сверстникам, многие из которых носили чокаи, обмотав ноги до колен белыми шерстяными портянками, чокаи бывали разного цвета: белого, коричневого и даже красного. И я мечтал, надо сказать, именно о красных чокаях. Вообще, не один я мечтал о такой обуви. Во всяком случае, в нашем ауле, я это знаю точно, не было ни одного мальчишки, который бы не мечтал о красных чокаях. Говорили, что Таган-хромой шьет белые и коричневые чокаи из кожи, выделанной им самим. А кожу для красных чокаев, якобы, привозили ему из каких-то далеких дальних неведомых краев. Говорили, что для красных чокаев годилась только шкура коровы, выделанная и обработанная особым способом на специальных кожевенных заводах. И, конечно, такая кожа стоила гораздо дороже той, которую изготовлял сам Таган-хромой. Соответственно дорого стоили и красные чокаи. Сапожник не продавал их ни копейкой дешевле цены, которую сам же и устанавливал.

Едва я заводил речь о красных чокаях, мама перебивала меня, всплеснув руками: «Вах, и в голову не бери, сынок! Разве мы можем позволить себе такую роскошь? Говорят, красные чокаи стоят бешеных денег! Вот вернется папа с фронта — купит тебе красные чокаи. А пока носи, что у тебя есть, сынок. Сейчас главное — лишь бы быть обутым…»

К зиме мама обычно покупала мне у того же Тагана-хромого хогка — жесткую, тяжелую, неудобную при ходьбе обувь. Немного моих сверстников ходили в них, да что поделаешь. Как говорится, протягивай ножки по одежке.

С приходом весны мечта о красных чокаях тускнела, забывалась. Я начинал бегать босиком, перестав чувствовать какую-либо ущемленность. Однако с наступлением холодов, с первым снегом, который выбеливал землю, мечта о чокаях оживала с новой силой, хотя надеяться на ее осуществление было уже поздно. Мама заранее запасалась для меня известными хокга. Для нее, впрочем, и эта покупка была в радость. Мама была горда тем, что на зиму я обеспечен какой-никакой обувью.

В том году я вспомнил о чокаях гораздо раньше, нежели наступила холодная снежная зима. А если быть точнее, мне о них напомнила наша соседка Хансолтан-эдже, которая конечно же знала, что главная мечта любого аульского мальчишки — о красных чокаях на зиму.

В те времена дома в нашем ауле располагались беспорядочно, сбившись в кучу по пять-шесть домов вместе. Но кучи эти почему-то назывались у нас «рядом». Так вот, Хансолтан-эдже жила в конце нашего «ряда» и по праву считалась нашей соседкой. Она была одинокой и все соседи старались помогать ей, чем могли.

Говорили, у Хансолтан-эдже был сын, единственная ее опора и надежда. Но его призвали в армию в конце сороковых годов, а когда началась война, он сразу попал на фронт и оттуда уже от него не поступало никаких вестей.

Нельзя сказать, что Хансолтан-эдже была древняя, дряхлая старуха. Лет ей, по-видимому, насчитывалось не так уж много, но ходила она всегда, полусогнувшись, тяжело опираясь на клюшку. Она не жаловалась на какую-нибудь определенную боль где-то, но вот ходить прямо не могла. Думаю, у нее что-то было неладно с позвоночником. Я