— Вода нет, открывай…

Мы поняли его. Фотографии можно развернуть, когда они просохнут.

Мама ждала нас на улице.

Дайте посмотрю, — сказала она нетерпеливо.

— Фотограф велел не разворачивать карточки, пока не просохнут, — доложил Берды солидно. Однако его слова не могли унять наше с мамой любопытство. Войдя в дом, я развернул газетку и… чуть не лишился чувств. На снимке был какой-то совсем чужой человек!

— Вий! — воскликнула мама удивленно, тоже поглядев на фотографию. — Он, наверное, ошибся. Дал тебе фотографию другого человека. Беги, поменяй.

Я уже хотел бежать к фотографу, но Берды остановил меня.

— Как же это не ты? Посмотри лучше, — сказал он, ткнув пальцем в голову всадника, скачущего посреди высоких гор.

Внимательно всмотревшись, я действительно узнал во всаднике в черной бурке, с саблей на боку и с газырями на груди себя. Лицо всадника было мое. Так вот почему фотограф завел меня за ширму и заставил просунуть голову в дырку! А я-то старался, выпросил чужой костюм, надел большие мамины хокга, зачем, спрашивается?! Мне было до слез обидно и стыдно, что фотограф поставил меня в такое смешное и глупое положение.

Наскоро скинув чужой костюм, я надел свой длинный, до колен пиджак и выбежал из дому. Скрывшись в полутемном коровнике, обнял нашего теленка и горько, беззвучно заплакал.

Берды, видимо, забрав свой костюм, ушел. А у мамы было тысячи забот, и она, наверное, занялась своими делами. Никто не искал меня, никто не услышал мой плач…

Перевод Э. Умерова

Журавли

Она тонкой лентой пролегла по бескрайним пространствам, сплошь поросшим дикими арбузами. Она скользит по краю дремучих зарослей бурьяна. Мягкими синусоидами какого-то неправдоподобно огромного и непонятного графика она огибает небольшие песчаные холмы. Безлюдная, безжизненная, бесконечная, она растворяется где-то у расплывчатой линии горизонта, у самого края света. Но кажется, что и там, спрыгнув с горизонта, как с уступа, она струится все дальше и дальше, в неведомое.

Никого на дороге. Только я да Сапарали. Да ровная, без взрывов и спадов, под стать окружающему нас, песня мотора нашего «газика», глотающего серую ленту дороги со скоростью шестидесяти километров в час. Но что значат эти жалкие шестьдесят километров для нее, простершейся от края до края бесконечности…

Машина резко тормозит, обрывая мои философские размышления. Я не успеваю еще опомниться, как Сапарали выскакивает из машины, крепко хлопнув дверцей. И стоит, задрав голову кверху, придерживая рукой пилотку. В углу рта у него дымится крепко закушенная папироса.

— Выходи! — машет он мне. — Журавли летят!.. Выходи, посмотри.

Я спрыгиваю на землю и ловлю глазами в белесой вышине чуть заметный пунктир журавлиного клина.

А Сапарали думает вслух:

— На Мары, наверное, путь держат… А может быть, и над Тедженом пролетят…

Он произносит это с таким выражением, точно ему очень важно знать, куда именно держит путь этот маленький летучий караван, словно между птицами и ним существует какая-то незримая, тайная связь.

— Да, — говорю я, — может быть, пролетят над Тедженом. А возможно, повернет к Солтандашта. — И перевожу взгляд с журавлей, которые уже почти не видны, на Сапарали.

Мы познакомились с ним всего какой-то час назад. Во дворе расположения войсковой части я разговаривал с командиром, а Сапарали, деликатно не обращая на нас внимания, протирал совершенно чистое стекло автомашины.

— Вот этот сержант и довезет вас до места, — сказал, прощаясь со мной, полковник.

Он ушел. А Сапарали, сунув ветошку под сиденье, представился какого очень просто и располагающе:

Я тоже из Туркмении. Служу здесь. Уже третий год.

И вот мы стоим с ним — двое на одинокой безлюдной дороге, среди оцепенелого безмолвия природы. Стоим и смотрим на журавлей, летящих к своим далеким иноземным кочевьям. Сапарали думает о чем-то своем, не замечая потухшей папиросы. А у меня такое впечатление, будто я ожидаю чего-то. Чего, я и сам не могу понять, но это настолько ощутимо и так преобладает над всеми остальными чувствами, что я даже облегченно вздыхаю, когда Сапарали начинает говорить.

— В сорок пятом году это было… Я еще совсем мальцом был… Правда, аксакалы паши шутили, мол, мал да удал, смышлен, мол, не по годам. Да мало ли моих сверстников война разуму раньше времени научила? Впрочем, какое у пацаненка рассуждение может быть? В этот год, зимой, отец с фронта вернулся, а у нас очень голодно было. Так вот я полагал, что мы голодаем только потому, что отца дома нет. Глупый, конечно, был…

Возвращение отца я воспринял как большой праздник и все ждал, что жизнь наша теперь изменится к лучшему. Но прошел день, два, прошла неделя, а все оставалось по-прежнему. Мы привыкли к отцу, отец привык к голоду. Из скудных запасов пшеницы, собранной летом, мама каждый вечер варила похлебку. Если бы знал ты, какая это была вкусная похлебка! За всю свою жизнь, вплоть до сегодняшнего дня, я не ел ничего вкуснее. Но ее было так мало, этой чудесной похлебки, так мало, Нуры-джан!..

Забыл сказать, что отец вернулся раненый. В груди у него пуля застряла. Так близко от сердца, что врачи побоялись ее вытаскивать. Отцу было очень худо. Он не мог быстро двигаться, не мог поднимать тяжести. Каждое резкое движение заставляло его хвататься за грудь и стонать. А ведь он был сильный человек, терпеливый. В общем, он больше лежал, чем ходил.

И мама вдруг захворала. До возвращения отца она еще как-то держалась, хотя часто, чтобы не упасть от слабости, хваталась за степу мазанки. А тут вдруг начала жаловаться на какие-то боли в животе и все труднее поднималась с постели. Во всем дому один я здоровым был. Теперь я понимаю, что это они — от голода. Меня потихоньку подкармливали, урывая от своей доли. А какая у них доля-то была, если даже я все время мучился от голодных спазм в желудке!

Спасибо еще колхоз помогал. Возможности у него в ту пору, сам понимаешь, какие были, а все же о людях не забывали — каждый вечер выделяли по сто граммов ячменя на человека. За пайком ходил я и нёс его осторожно, чтобы не уронить ни единого зернышка.

И холод еще нас мучил. Ты знаешь, когда есть нечего, почему-то все сразу кончается — и одежда рвется, и дрова пропадают, и… Словом., куда ни повернись, кругом пусто. И как мы до весны дотянули, не могу тебе объяснить.

Сапарали смотрит на погасший окурок, бросает его и медленно вдавливает