не раз слышал, как вздыхала Хансолтан-эдже: «Эх, если бы только я могла ходить прямо! Тогда бы я горя не знала, со своими нуждами уж как-нибудь справлялась сама!»

Не помню точно, но к тому времени, о котором рассказываю, я, кажется, уже более года каждое утро носил Хансолтан-эдже угольки для разведения очага: в те годы не было спичек, равно как и многого другого.

Моя старая бабушка специально с вечера закапывала в тлеющую золу верблюжьи яблоки, зимой — в очаге у себя дома, а летом в очаге, что находился на улице. Эти верблюжьи яблоки до утра превращались в красные уголья. Эти уголья я сначала приносил к себе домой, а потом относил Хансолтан-эдже. Из них и разводили огонь каждый в обоих домах. Как впрочем, то делалось и во всех остальных домах аула.

Обязанность носить уголья не представляла для меня особой трудности. Подумаешь, взял да отнес. Но для этого следовало вставать по утрам как можно пораньше. А это уже было делом нелегким, особенно зимой, когда не поймешь, то ли ночь ещё во дворе, то ли уже утро. Маме стоило больших трудов поднять меня из постели. Для этого ей приходилось применять и ласку, и уговоры, и угрозы. А я возмущался, сонно потирая глаза: «Неужели самим трудно иметь эти уголья? Я тебе могу сколько угодно натаскать верблюжьих яблок! Хочешь, сейчас же принесу целый мешок?» Мама — в который раз! — терпеливо объясняла, почему из этого ничего не выйдет. «Разве это по силам каждому, сынок? Для того, чтобы верблюжьи яблоки превратились в уголья, требуется особое искусство. Нужно поддерживать в очаге огонь до полуночи. Это раз. Нужно знать определенный момент, когда можно зарывать яблоки в золу, это два. Иначе они тотчас превратятся в пепел. А где у нас столько дров, чтобы топить до полуночи? И кто будет сидеть у очага? Ты еще слишком мал. А мне ночью поспать надо. Ведь сам понимаешь, я от зари до зари на поле нахожусь. Если не отдохну — ничего не стоит с ног свалиться… Что мы тогда будем делать? Вот видишь как, мой жеребенок. Вставай быстренько да иди, принеси угольев. И Хансолтан-эдже не забудь отнести. Она наверняка уже давно встала и ждет тебя — не дождется…»

И я вставал, покорно шел исполнять свою обязанность.

В один из летних дней, когда я принёс уголья, Хансолтан-эдже по обыкновению возвела в мою честь благодарственную молитву:

— Да избавит тебя аллах от всяких бед и страданий, сынок! Пусть всевышний пошлет тебе жену-красавицу!

Я ежедневно слышал эти слова и уже почти не обращал на них внимания. Но сегодня Хансолтан-эдже после всегдашних пожеланий повела себя не совсем обычно. Вместо того, — чтобы приняться разводить огонь в очаге, она достала откуда-то два мешка, видимо, заранее приготовленные. Один взяла себе, а другой передала мне.

— Зачем это? — удивился я.

— Мы с тобой пойдем собирать колоски. Я знаю, после жатвы и скирдовки на поле обязательно остаются колоски. Вот мы с тобой и пойдем их собирать.

Я стоял, не зная, что отвечать. А Хансолтан-эдже тем временем сунула мне в руку кусок лепешки.

— Пожуешь по дороге. Небось, не завтракал ещё.

— Но мне надо маме сказать… — пробормотал я, все еще не зная, что делать. Слишком уж все это было неожиданно. — Отпустит ли еще…

Хансолтан-эдже и не слушала, что я там бормотал. Она, верно, считала, что не возражать я должен, а радоваться.

Взяв свою постоянную спутницу — клюшку, она заперла дверь.

— Разве ты не желал в прошлую зиму красных чокаев? — говорила старуха, медленно ковыляя, полусогнувшись, по пыльной улице. — Еще как, небось… А вот сейчас забыл. Но учти, скоро, от силы через три-четыре месяца опять нагрянет зима. Тогда у тебя опять возродится старая мечта иметь красные чокаи, а кто тебе их преподнесет? Уж коли человек имеет в душе мечту, он сам должен позаботиться претворить ее в жизнь. Этим мы с тобой теперь займемся. Будем ходить в поле и собирать колоски. Когда соберем достаточно зерна, попросим кого-нибудь продать на базаре. А на вырученные деньги ты пойдешь купить себе красные чокаи у сапожника Тагана-хромого!

Хансолтан-эдже говорила так, что все получалось легко и просто. Я уже даже видел у себя на ногах нарядные красные чокаи!..

Забыв даже отпроситься у мамы, я отправился с Хансолтан-эдже на стерню.

Мы были уже близки к цели, когда вдруг увидели пасущихся вдоль, арыка овец. Хансолтан-эдже расстроилась до невозможности.

— Какой же нынче непонятливый народ пошел! — сказала она, глядя на овец, которые медленно, но неуклонно продвигались к недавно скошенному полю. — Ведь эти овцы сейчас забредут на стерню! Там колосок, здесь колосок, они, во-первых, выберут весь хлеб, который мог бы достаться нуждающимся людям. Во-вторых, ведь это вредно и самим овцам: от пшеничных зерен у них обязательно вздуваются животы!

Отогнав овец подальше, мы приступили к делу.

Не сказать, что колосья валялись повсюду, но попадались там и сям. Надо было только уметь ходить и высматривать. Мы и ходили.

Мне-то ладно, молодому, но каково было старой, немощной полусогнутой старухе с клюшкой в руках искать эти колоски в необъятном поле, по-настоящему я представляю только теперь!

К вечеру наши мешки наполнились колосками наполовину. Вроде бы я не чувствовал особой усталости, но вернувшись домой, сразу свалился в постель и уснул мертвецким сном.

Утром, конечно, мне совсем не хотелось вставать. Но вспомнив про красные чокаи, тут же выскочил из постели, забрал у бабушки красные тлеющие уголья и помчался к Хансолтан-эдже.

Влетев в дом старушки, я первым делом кинул взгляд в угол, где мы вчера сложили наши мешки. Угол был пуст. И наши мешки, пустые, валялись на полу.

Наверное, вид у меня был очень озадаченным — тетушка Хансолтан поспешила пояснить:

— Ты сюда глянь, сынок, сюда! — И указала на корыто, на дне которого лежали крупные, отливающие золотом, зерна пшеницы. — Вон сколько у тебя уже пшеницы! Это от наших вчерашних колосков.

— Когда вы их успели очистить? — удивился я.

— Вчера же вечером. Это такое дело, сынок, не любит отлагательств. Когда наберется побольше колосьев, их труднее будет обмолотить. К тому же, нам и сегодня нужны мешки, верно я говорю? Не думаешь же ты, что у меня еще дюжина мешков!

Хансолтан-эдже опять взяла в руки свой мешок. Я последовал ее примеру.

Сегодня старушка посвятила в свою затею и маму мою, которая так обрадовалась, словно сын ее уже был обут в чокаи.

— Идите с богом и