Так, мы стали каждый день спозаранок отправляться на стерню. Я втянулся в работу с головой. Меня вдохновляла мысль о скором приобретении заветных чокаев. Кроме того, я ежедневно видел результат своих трудов — несколько горстей пшеницы, и это странным образом прибавляло мне сил и усиливало желание работать.

День за днем обошли мы с бабушкой Хансолтан все колхозные поля, которые были засеяны хлебом. За нами спешили стаи птиц, коровы, овцы, — всех тянули к себе хлебные поля: одних выпавшими на землю колосками, других — зернами, третьих осыпавшейся соломой…

Как-то Хансолтан-эдже объявила:

— Все, сынок, больше мы на поле не пойдем. Там уже выбрано все, что можно было выбрать. Завтра поутру можешь не спешить. Но угольков все ж принести мне, не забудь…

Вечером я лёг спать, предупредив маму, что мы больше не пойдем собирать колоски и будить меня рано нет надобности.

Спал уж я, спал, не знаю сколько, проснулся аж с головной болью, думал, день в полном разгаре. А выскочил из постели, оказалось, что солнце только-только занимается. Видно, у меня уже выработалась привычка рано вставать.

Торопливо выбрав угольки из очага бабушки, я побежал к дому Хансолтан-эдже.

— Вот твоя пшеница! — торжествующе указала тетушка на почти полный мешок, торчком стоявший посреди комнаты. Потом бережно, словно сосуд, полный до краев драгоценной влагой, приняла из моих рук совок с жарко тлеющими на нем угольями.

Я, конечно, видел мешок, был ему рад, но не знал, хватит ли денег, вырученных от продажи нашего зерна, на покупку красных чокаев. Когда я поделился своими опасениями с Хансолтан-эдже, разжигавшей очаг, она уверенно ответила:

— Хватит, сынок, с лихвою хватит! Считай, что красные чокаи на твоих ногах.

Хансолтан-эдже взяла на себя и хлопоты по продаже зерна.

В один из дней, когда я, как обычно, пришел к ней с угольями, старушка протянула мне стопку замусоленных, захватанных бумажек.

— Возьми, сынок, пусть принесут они тебе радость. Это первые твои трудовые деньги. Наслаждайся радостью своего труда. Вещь, заработанная самим, имеет особую ценность.

Я побежал домой, к маме. Увидев в моих руках пухлую стопку денег, она вначале даже испугалась, потом заплакала, гладя меня по голове. Она всегда так делала, когда была чему-то очень рада.

Поплакав, мама неожиданно засуетилась, заторопилась, словно испугавшись куда-то опоздать, что-то упустить.

— Что ж ты стоишь, сын мои, беги скорее! Беги к старому Тагану-хромому и купи у него те чокаи, которые придутся тебе по душе. Только не торопись, ради бога, надень, примерь хорошенько. А то вдруг потом станут жать или окажутся велики?.. Впрочем, подожди, ах, голова, моя дырявая!.. — С этими словами она убежала в дом как человек, забывший что-то очень важное и нужное. Через минуту мама вышла с каким-то небольшим свертком в руках. — А это твои новые шерстяные портянки. Белые. Я их давно связала, берегла, чтобы отдать их, когда купим тебе чокаи. Смотри, ты их обязательно намотай на ноги, прежде чем примерять чокаи!

Дом Тагана-хромого стоял на южной окраине нашего аула, где дома, в отличие от наших располагались не кучно, а в настоящий ряд, и не в открытой всем ветрам местности, а в тени инжирных деревьев.

Собака Тагана-хромого неодобрительно отнеслась моему появлению у их дома. Она стала рваться ко мне, гремя цепью, приподнявшись во весь рост и щеря клыки. Но я независимо проследовал мимо нее: покупатель я или не покупатель?

Таган-хромой был не один в доме. С ним находился незнакомый мне мужчина, худой такой и чернявый.

Рассеянно ответив на мое приветствие, сапожник продолжал озабоченно возиться с куском камня и железа, находившимися у него в руках. Я присел на кошму, никак не в силах догадаться, что же пытался сделать Таган-хромой с этими двумя предметами.

— Да не так ты все делаешь, не так! — воскликнул в сердцах чернявый мужчина и забрал из рук сапожника камень и железку. — Вот смотри, как надо!

Мужчина подобрал гильзу, валявшуюся на полу, вытащил из нее конец ваты, свитой жгутом. Конец жгута отливал черным отблеском, был словно бы обгоревшим.

Незнакомец слегка распушил этот конец, потом приложил к камню и, придерживая его большим пальцем, резко провел острой, как нож, железкой по камню сверху вниз. Посыпались длинные, не сразу гаснущие искры. Некоторые из них попали на распушенный конец ватного жгута, который незамедлительно стал тлеть. А тут еще незнакомец начал дуть на него, осторожно, но настойчиво. Жгут раскраснелся, как уголек, совсем как те угольки, какие я таскал по утрам из бабушкиного очага…

Незнакомец приложил к концу жгута кусочек бумаги и продолжал дуть. И бумажка вдруг… загорелась!

Я был потрясен, будто причащенный к чуду человек. Вот, оказывается, как можно легко и просто добывать огонь!

А я? Я ежедневно бегал чуть ли не через весь аул, высунув язык, чтобы разнести по домам несчастные уголья из верблюжьих яблок! А ведь если иметь такое чудо, не надо до полуночи поддерживать огонь в очаге, карауля миг, когда можно будет закопать верблюжьи яблоки в пепел, не нужно станет бегать спозаранок, разнося огонь по домам. Нужно кому, пришел, вытащил из кармана чудо-камень, чиркнул разок — вот тебе и огонь, готово! Камень никогда не кончится, железо не сломается. А ваты можно заготовить хоть мешками!

Запах горелой ваты приятно щекотал ноздри. Мне нестерпимо хотелось взять чудо-камень в свои руки. Но тут он опять оказался в грубых, неуклюжих лапах Тагана-хромого. Мне стало неприятно и я отвернулся.

Хромой сапожник Таган и чудо-камень… Это мне казалось противоестественным и невозможным.

Раньше я всегда жалел кривошеего, перекореженного начисто сапожника. Рассказывали, что в юности за Таганом погнался верблюд, и он, спасаясь от взбесившегося животного, спрятался в печи для выпечки лепешек — тамдыре. А верблюд возьми да сядь на этот тамдыр всей своей массой! Тогда-то Таган весь и покалечился, удивительно еще, что живой остался. Но после того случая сапожник сделался злым и жадным.

Сейчас, глядя, как он равнодушно и пренебрежительно вертел в руках чудо-камень, я просто возненавидел его.

— Ай, ничего особенного, горный камень всего-навсего… — произнес наконец сапожник. — Но вдруг он кончится, этот камень, что тогда? Разве у нас тут такой камень найдешь? Где у нас поблизости горы?

— Да не беспокойся ты о камне! — воскликнул незнакомец и, вытащив из кармана увесистый камень, бросил его к ногам Тагана-хромого. — Вот тебе еще про запас.

Но и этот жест нисколько не подействовал на сапожника. Мне показалось, что он просто придирался к камню,