за Алабаем в сарайчик и вижу: лежит пес на земле и рвет свою добычу. Перья летят, а откусить кусок никак не может. Никогда прежде не видал я таких птиц — ноги длинные, шея длинная, а на голове пышный такой, красивый султанчик из перьев. Даже жалко мне стало на какую-то секунду, что Алабай его испортить может, подступаю я к собаке. «Брось, Алабай! Брось, миленький!» — и руку к птице тяну. Покосился на меня пес да как зарычит! Испугался я, отступил! И, веришь, как-то не по себе вдруг стало. Ведь ни разу ни единого кусочка не дал я Алабаю, а все же признает он меня за хозяина, не кусает. Но только понял я, что добычу свою не отдаст он мне, и побрел потихоньку домой.

Отец не спал и спрашивает: «Где так долго пропадал, Сапарали-джан?» Пойди принеси вязаночку хвороста — продрог я». А у меня о другом мысли. Присел поближе к изголовью отца и потихонечку, чтобы мама не услыхала, стал рассказывать ему про Алабая. Отец, слушая, притянул меня поближе к себе. И тут, друг, я впервые увидел в вороте рубашки его грудь — впалая, желтая, а посередине багровый холмик, вроде тех, что кроты роют, и сукровица из него струйкой сочится. Это было страшно. Так страшно, что слов нет передать тебе мое тогдашнее состояние…

Выслушал меня отец, прилег — трудно ему было долго находиться в полусидячем положении. «Ворону, — говорит, — наверно, поймал твой Алабай». «Нет, — отвечаю, — не ворону. Ноги длинные и шея тонкая». Отец заволновался: «Тонконогая, говоришь?» Что за птица такая?» А я его тороплю: «Иди к Алабаю! Он мне не отдаёт, а тебе отдаст!» — и пытаюсь помочь отцу подняться.

Опираясь на толстую крепкую палку, отец кое-как встал. Я его за руку вроде бы поддерживал. Нелегко ему давался каждый шаг. Я это чувствовал, хоть и старался он не стонать. И веришь, он шагает, а я вздрагиваю, словно мне больно, а не ему.

Добрались мы с трудом до сарайчика. Алабай к этому времени только голову птицы успел отъесть. Увидев нас, он схватился было бежать, но мы в дверях стояли, и он опять лёг, глаз с нас не сводит. Отец присмотрелся и стукнул палкой о землю: «Брось птицу, окаянный!» Пес только заворчал потихоньку. Начали мы с отцом наперебой уговаривать его, а он, косясь на нас, погрызывает потихоньку птичью шею. Обозлился отец. То еле на ногах стоял, а тут не знаю, откуда у него сила взялась. Крикнул он последний раз: «Брось, тебе говорят!» — и ударил палкой Алабая по ребристому хребту. Звук был такой, словно камень о камень ударили. Пес съежился. Отец ударил его и отнял птицу. «Это журавль, — говорит, — из него шурпа вкусная получится».

Я впервые видел журавля. В другое время я попытался бы рассмотреть его поближе. Но сейчас это был не журавль, а мясо, была шурпа, которую я последний раз ел так давно, что даже вкуса ее не мог себе представить. Когда мы вышли из сарайчика, вслед нам протяжно застонал Алабай — как человек застонал, как отец стонал иногда от боли.

Пришли мы домой. Я притащил вязанку, яндака и стал разжигать очаг. А отец, лежа на боку, ощипал журавля. Приоткрыла глаза мама. Весь сияя от радости, я сообщил ей: «Шурпу готовлю, мама!» Она попыталась улыбнуться, но даже на это сил ее было мало. И голос слабый был, еле слышный: «Радость ты моя, Сапарали-джан… из чего же ты шурпу готовишь?» В это время до нас снова донесся глухой, стонущий вой Алабая, и мама прошептала: «Бедный наш Алабай!..» Конечно, она не знала, что мы отняли у Алабая его пищу, но мне стало стыдно. Делая вид, что подбрасываю в печь яндак, я сказал:

— Из птицы шурпу готовлю, мама… Большую птицу принес. На том месте поймал ее, где мы с тобой зимой рыбу выловили.

— Я рада за тебя, мой черноглазый, — вздохнула мама. — Пусть твои руки никогда не знают усталости. — Она помолчала и добавила совсем тихо: — Разбуди меня… когда шурпа сварится…

— Конечно, разбужу! — обрадовался я. — Обязательно разбужу! Как же иначе!

В казане вкусно булькало. Мне не терпелось попробовать хотя бы пол-ложки варева, но я старался сдерживать себя и только непрерывно глотал голодную слюну. Шурпу надо было посолить. Я достал маленький узелочек соли, который мы как-то с трудом раздобыли в окрестностях Серахса и считали чуть ли не каждую крупинку. Встретив взгляд отца, я с гордостью показал ему соль и бросил щепотку в казан. Отец поманил меня пальцем:

— Пойди, сынок, отнеси Алабаю крылышки и ножки птицы.

Я обрадовался и побежал выполнять просьбу отца. Однако сколько я ни звал Алабая, пес не откликался и не показывался. Я обошел вокруг сарая, заглянул в виноградник. Потом решил зайти в сарайчик.

Алабай был там. Положив морду на вытянутые передние лапы, он смотрел на меня немигающими стеклянными глазами. Не сразу дошло до меня, что пес мертв. Может быть, он истратил последний остаток сил на ловлю журавля, которого мы у него отняли, а может быть, палка отца довершила то, что начал голод, но Алабай не дышал, и ребра его выпирали обручами из-под тонкой шкуры сильнее, чем обычно.

Дрожащей рукой я бросил на эти ребра уже ненужные ноги и крылья журавля и торопливо вышел. У меня что-то застряло в горле, мешая дышать. Всю дорогу до дома я тер горло рукой, изо всех сил старался проглотить то, что застряло.

Журавлиный суп кипел, но я не слышал его бульканья. В ушах моих стоял жалобный предсмертный вой Алабая. Понимаешь, ведь он упрекал нас за бессердечность… он просил… умолял о последней милости… А мы… мы только радовались, что наедимся журавлиного мяса… накормим маму. И больше ничего не слышали!.. Когда отец спросил меня, поел ли Алабай, я только кивнул, еле выдавив: «Да…» Еще одно слово — и я… я разрыдался бы…

Голос Сапарали рвется. Кажется, он вот-вот заплачет. Это и понятно, и жутко в одно и то же время. Я стараюсь сидеть, не шелохнувшись, словно моя неподвижность поможет Сапарали справиться с волнением.

Он прикуривает, ломая спички, и включает мотор. Машина берет с места рывком, как застоявшийся конь. А Сапарали все жмет и жмет на акселератор. Я понимаю: ему нужно отвлечься от своих мыслей, сосредоточиться на чем-то другом. Понимаю — и молчу.

Серый ручей дороги течет под колеса «газика». Мотор ровно гудит, и уверенная