в дорожную пыль каблуком сапога. Молчит. Глаза его смотрят прямо на меня, но я понимаю, что меня он совершенно не видит. Он видит что-то иное, свое, отделенное от него прозрачной и непреодолимой стеной времени. Не тени, а живые лица встают перед ним, живые голоса звучат в его ушах, горьковатый стоячий запах нищего жилья и горящего в очаге янтака щекочет ему ноздри. И только рука бессильна коснуться прошлого — не пускает стена.

— Я уже говорил, что мама заболела. Весной, когда уже начала пробиваться молодая травка, она слегла окончательно. В те времена не было у нас такого, как нынче, колхозного поселка. То есть поселок-то, конечно, существовал. Но было такое впечатление, что каждая мазанка стоит сама по себе на своем клочке земли. Каждый жил своими заботами, сосед ничего не знал о соседе. Вот почему и остался я главным хозяином в доме. Отец старался помогать, да много ли помощи от хворого? Два шага сделает — и присаживается, два шага сделает — и присаживается. Доконали его рана и голод. Так что сам я за пайковым ячменем ходил, сам и похлебку варил.

С неделю, наверно, я хозяйничал. Однажды утром слышу — мама шепчет:

Хоть бы ложечку настоящего супа… Один глоточек бы горяченькой шурпы!..

Видно, помимо воли слова у нее такие вырвались — знала ведь хорошо, что в доме пусто, какая уж тут шурпа!.. А она все шепчет с закрытыми глазами. И отец постанывает во сне. Потихонечку так стонет, чтобы нас с мамой не потревожить. А я стою и смотрю то на него, то на маму. А мне всего-то семь лет…

Пошел я из дому, слезы рукой вытираю. По правде говоря, не замечал даже, что плачу. А куда пошел…

Сапарали поднимает голову кверху.

Я машинально повторяю его движение. Вероятно, он хотел еще раз взглянуть на журавлей, и я изо всех сил напрягаю зрение, стараясь углядеть в бездне неба черное пятнышко стаи. Смотрю до боли в глазах — мне почему-то очень хочется помочь Сапарали. Но стаи нет, она словно растворилась в монотонной блеклой голубизне.

Солнце все ниже сползает к земле. Скоро наступит ночь, а путь наш еще далек. Но я не думаю о нем. Я вообще ни о чем не думаю. Я просто жду, когда Сапарали заговорит снова.

Лицо у Сапарали потемнело, словно упала на него тень от облака, закрывшего солнце. Однако небо безоблачно. Вероятно, это облака на душе моего спутника затеняют его лицо. А может быть, его просто тронули уже тени подползавшего вечера.

Молчание затянулось. Сапарали на этот раз долго искушает мое любопытство. Наконец заговорил:

— Ты, конечно, не знаешь наш поселок. Он сейчас у самой реки стоит. А раньше чуть подальше был. За водой на арык ходили. Вот и я, из дому выйдя, к арыку направился.

Весна была щедрая. Кругом — зелень, от цветов в глазах пестрит — тюльпаны, маки, колокольчики. Жаворонков — как будто специально их в одно место со всей Туркмении собрали. Звенят, звенят, аж голова от звона кружится. Ты видел, как они играют? Поднимется куда-то за облака и оттуда — камнем на землю. Сердце, замирает: думаешь, вот-вот расшибется. А он запустит трель позвонче и опять — от самой земли вверх. И перепелок много было — все по люцерне шныряли, перекликались…

Да… пришел я к низовью арыка. А когда пришел, сообразил, что именно привело меня к этому месту. Зимой мы как-то с мамой за водой сюда пришли. Арык замерз, но топкий лед разбить было не очень трудно. Мама зачерпнула ведром и вдруг закричала:

— Сапарали-джан, рыба! Мы рыбу поймали! Это было на какое-то чудо похоже. Никогда, даже летом, не видел я рыб в нашем арыке. А тут — зима, арык замерз… Но верь или не верь, а в ведре нашем действительно плескалась здоровенная рыбина. Не хочу врать, может, она мне тогда просто показалась такой большой, но факт тот, что ее мы поймали.

Вот это-то и привело меня снова к арыку. Бессознательно шел, ноги несли сами… Остановились, смотрю: мутная, серая вода клокочет в нем. Видать, дожди где-то неподалеку прошли. Я начал вглядываться в волны. Такое чувство было, что не вернусь домой, если рыбу не поймаю.

Долго я стоял над водой. Может, час, а может, и все пять. Несколько раз от мелькания воды голова кружилась. Боялся, что упаду в арык, однако все равно не отходил — на корточки присаживался, на четвереньки становился. И все глядел. Рыбы, конечно, ни одной не увидел…

Сапарали хлопает себя по карманам в поисках папирос.

— Они у тебя на сиденье лежат, — подсказываю я.

Мы залазим в машину. Он прикуривает, делает несколько жадных затяжек. Кабина наполняется дымом, и я машу рукой, выгоняя его в полуоткрытую дверцу.

— Извини, друг, — виновато говорит Сапарали и гонит дым ладонью в свою сторону, — забываю, что ты некурящий. Я тоже не курил, а вот втянулся — теперь не могу бросить. Покуришь — и вроде легче на душе становится, день быстрее к вечеру… Так и не поймал я тогда рыбу. А только вдруг вижу, пес наш бежит, Алабай, и что-то большое в зубах тащит.

Я, понятно, знал, что у нас есть собака. Но вот чем она жила, чем питалась, убей, не смогу тебе объяснить. Не до собак было тогда, люди от голода еле ноги таскали. Спать ложишься — радуешься, что еще один день прожил.

Да… Увидел я Алабая — вскочил на ноги. Вижу: птицу он какую-то поймал.

Добежал Алабай до арыка, а перепрыгнуть, видно, сил не достало — прямо в воду бухнулся. Еле-еле на мой берег выбрался. Стоит, шатается, вода с него течет, а бока что твои кузнечные меха ходят. Как опадут — прямо не собака стоит, а собачий скелет, облезлой шкурой обтянутый…

Думал я: мне пес птицу несет. Побежал к нему: кричу: «Алабай!.. Алабай-джан!» А он — от меня. Оглянется — и бежит, оглянется — и бежит. А я за ним изо всех сил поспешаю. Ребенком я был, Нуры, по тогда не помышляли мы о детских забавах. Все наши помыслы к еде сводились. А Алабай еду нёс. Мог ли я равнодушно смотреть на это?

Забежал пес в сарайчик. В сарайчике этом у отца до войны мастерская была — дутары он делал. Я их сам не видел, но хорошие, говорят, были дутары. Сам Гирман-бахшн, говорят, заказывал себе дутар у отца…

Забежал я