Ещё один след

Этот след, если говорить по правде, и на след не похож. Просто две дырочки в песке. Словно кто-то ткнул в песок двумя пальцами. Вот дырочки подошли к селину, покрутились вокруг. Вот отправились дальше, к саксаулу. И еще дальше, к молодой траве…

Это след овечки.

Овцы издревле пасутся среди барханов. Погонять их собственно не приходится: наши пастбища обширные. Чабан с помощником подпаском вдвоем пасут больше тысячи овец. Вдвоем — это не значит, что оба одновременно следят за стадом. Один следит, а другой в это время готовит обед, кипятит чайник, запасает воду. Делает необходимую подсобную работу.

Овцы — это мясо, брынза, сыры, жир, шерсть; это каракуль. Опытный, знающий свое дело чабан может от каждой сотни овцематок получить сто двадцать штук приплода. А то и больше.

На каракуль режут молодых ягнят. Их шкурки особенно красивы. Завитушки каракуля похожи на песчаные волны на склонах барханов. Черная шкурка называется у нас араби. Серая — ширази, коричневая — камбар. Реже всего встречается и дороже всего ценится золотистая пли даже отдающая серебром — сур.

Одного за сотню

Один мой знакомый, чабан, сказал:

— Чего-чего, а следов песчаного тигра ты, наверное, вовек не увидишь.

— Песчаных тигров уже нет? — спросил я, заранее зная ответ.

Чабан горько усмехнулся.

— Не только в песках, теперь-то и в зоопарках они в редкость. Когда я был мальчиком, наш сельский охотник подстрелил в пустыне тигра. Завфермой подарил ему за этот подвиг молодую овцу. А теперь хоть сотню овец дай, песчаного тигра не сыщешь. Да, да, хоть сотню за одного…

Страдая от жары…

От жары все страдают. И человек, и животные. Звери, птицы, растения. Живя в пустыне, они научились обходиться малыми запасами влаги. Научились ограждать себя от жары: кто ночным образом жизни, кто прочной шубой. Одни стараются поселиться у источника воды. Другие стремятся проспать все лето: так поступают, как я уже говорил, черепахи. Третьи притерпелись пить солоноватую, горьковатую воду.

Я брожу по бархану и ищу следы верблюда. Вот они… Точно на песке отпечаталась большая чашка. Верблюд ест все, что растет на бархане: кислые побеги саксаула, селина, борджака, кандыма… Ест да похваливает! Он жует и яндак, который у нас называют верблюжьей колючкой. Верблюд не брезгует даже полынью. А без воды он обходится дольше других животных. Он живучий, верблюд, и я уважаю его за это. Он очень терпеливый.

Оберни палец марлей и коснись песка: выйдет след симпатичного каракумского зверька — лопоухого зайца. Наш заяц — труженик: он может вырыть себе в песке глубокую нору. А лесные зайцы не могут. Впрочем, им это не нужно. На бархане надо уметь прятаться от жары: или в тень куста, или в ямку. Заяц почти не пьет воды: он довольствуется влагой из тех листьев и трав, которые съедает.

Точно след от наконечника стрелы — отпечаток лапок жаворонка. Он поет и поет на бархане. А вот наконечники покрупней, потолще: следы дрофы. Дрофа крупная, величиной с курицу. Красивая! Она живет в зарослях травы у подножия бархана.

На голой ветке саксаула вижу серую птичку… Временами птичка чирикает. Ясно: воробей! Не простой — пустынный. Никто его не трогает, ничто не угрожает. Но все равно выглядит он тревожным. То взлетает и садится на ветку селина, то обратно — на саксаул. Быстро летит и низко, почти над самой землей. Говорят, если птицы низко летают, дело к дождю. Если бы так!.. Дождь в пустыне всегда кстати. А уж летом подавно. Я смотрю на небо: увы, ни тучки..; Нет, дождя не будет. Ошибся воробей. Или примета с изъяном.

Наверно, она весной сбудется.

Удивляюсь илаку[2]

Кажется, зной уже все сжег. Давно превратились в саман весенние побеги илака. Давно унес их ветер с вершины бархана. Только высохшие корешки в песке. Не верится, что илак когда-нибудь оживет. Но вот на веточке виден колосок. А в нем зернышки. Согнулся в три погибели колосок, прижался к земле. Пока он боролся с ветром, прочертил на песке черточку, полукруг. Вот наступит осенняя прохлада, и поднимется из земли зеленая иголка илака. Из одного, из другого, из третьего зернышка. Едва слышно зашелестят они ветру, словно запоют во славу жизни.

Удивляюсь илаку. Какой выносливый! Даже самую жестокую жару выдерживает: на поверхности почвы в летний день бывает под восемьдесят градусов! И холод илаку нипочем.

Гляжу на черточку на песке и мне приятно: илак тоже оставил свой след на бархане.

Небо под барханом

Чем дольше смотришь на небо, тем больше хочется. На темно-голубом фоне звезды размером с пиалу. Кажется, они вот-вот упадут с высоты на песок, обжигая ноги.

Почему небо под барханом такое чистое?

Потому что сам бархан чистый. Я одушевляю его и думаю, что душа у бархана открытая, ясная. Она полна света и радости жизни.

…Я ушел с бархана глубокой ночью, а на заре вернулся: посмотреть, не остался ли на песке след звездного неба. Песок искрится под лучами восходящего солнца. Словно кто-то просыпал здесь золотые блестки. Может быть, это и есть следы ночных звезд, волшебного фейерверка вселенной?

Машина

Сидя на вершине бархана, я увидел машину. И шофер меня тоже увидел. Машина резко повернула и направилась ко мне. Но до вершины не доехала, остановилась. Шофер высунул голову:

— Ты случайно не заблудился?

— Нет, — ответил я, не вставая.

— Ты что, — один? — спросил шофер.

— Есть и товарищи. Они близко, в коше..

Шофер успокоился. Он дал обратный ход, съехал с бархана, развернулся и укатил, приминая побеги.

Это был хороший человек, и я ему благодарен. Но какой след оставили на песке колеса его машины! Две глубокие канавы… Долго не зазеленеет здесь трава, не распустятся цветы.

След машины — мертвый след.

Раньше человек путешествовал по пустыне на верблюде. Это был безобидный транспорт. Бывало, конечно, что и верблюд, и человек погибали от жажды и зноя во время длинного перехода. Сейчас человек уже не ездит на верблюде. Он крутит баранку автомобиля, он проложил дороги через пустыню. Нельзя не радоваться этому. Но к каким потерям это привело! Каким нерачительным хозяином оказался человек! Сколько живого растоптал он колесами своей машины!

Я вижу свой дом

— Не хочешь ли увидеть свой дом? — спросил кто-то.

Я оглянулся. Вокруг никого не было. Голос повторился.

— Наверно, ты скучаешь по дому. Вот я тебе его и покажу…

— Кто ты? — спросил я.

— Я песчаный бархан.

— То, что ты говоришь со мной, неудивительно, — сказал