была покрыта шелковым, почти прозрачным платком. Длинное домотканное платье было в лохмотьях, словно специально изрезанное вдоль и поперек ножницами…

«Змея та, говорят, мои дорогие, не может жить вдали от людей… И коли влюбилась она в дите человеческое, со временем превращается в прекрасную девушку…» — как на яву услышал я голос Сапбы-ага.

Тем временем девушка направилась ко мне, ступая бесшумно, словно привидение, и я, издав вопль ужаса, упал, как подкошенный, на мягкий песок.

Не знаю, сколько я лежал в обморочном состоянии, но когда открыл глаза, рядом уже никого не было.

Я находился в таком состоянии, когда человек и не пытается разобраться, в самом деле все это произошло с ним или только привиделось: вскочив на ноги, во всю прыть припустил к кошу.

Я бежал и боялся оглянуться: а вдруг увижу ее, несущуюся за мной? Но зря я этого боялся. Она не догоняла меня, а бежала рядом со мной, бежала справа и слева, бежала впереди, бежала во мне. Куда ни гляну — везде была она.

Я бежал все быстрее и быстрее, падал, вставал и снова бежал, тщетно пытаясь оторваться от девушки-змеи, обитательницы гребенчуковых зарослей. А она была везде…

И на этот раз меня выручила наша собака. Она, видимо, учуяла, что со мной творится неладное: громко залаяв, преградила мне дорогу. Я остановился, как окатанный студеной водой, дальше пошел шагом, стараясь восстановить дыхание. Спасибо, родная, ты спасла меня от позора, остановила, иначе что бы со мной сталось, прибеги я в кош с высунутым языком?!

Сапбы-ага сразу понял, что со мной что-то приключилось. Пытливо глядя в глаза, пощупал мой лоб, послушал пульс.

— Не испугался ли ты чего, мой верблюжонок? Сердечко-то твое стучит, как молот кузнеца… А ну, садись. Вытяни ноги, вот так…

Старый чабан твердыми, мозолистыми, точно железными пальцами провел мне по ногам до самого паха, неожиданно зажал, как клещами, какую-то жилку. Я вскрикнул от боли.

— Бай-бо-ов! Потерпи, мой верблюжонок! — воскликнул старик, всерьез озабоченный. — Испугался ты не на шутку, да не беда, мы сейчас успокоим тебя. Потерпи только немного и страх как рукой снимет.

Сапбы-ага начал усиленно колдовать надо мной, зажимая и растирая какие-то жилы, и я вскоре почувствовал облегчение.

— Чего же ты так испугался, мой верблюжонок? — сокрушался старик. — Вон как пропяло! Лица на тебе не было, когда пришел…

Я молча прятал глаза. «Пришел»!.. Лучше бы сказал: «Прибежал, взяв ноги в руки!» Стыдно, ох, как стыдно! Но как признаться в своей трусости?

Под действием этого чувства, я уж готов был снова пойти на то злополучное место и вновь пережить все ужасы встречи с девушкой-змеей, лишь бы не отвечать на вопросы старого чабана.

«Лучше умереть, чем прослыть трусом!» — твердил я себе и невольно задавался в’опросом: — А как бы повел себя на моем месте Базар? Или Таймаз?» Уверенный, что они с честью выдержали бы такое испытание, я еще больше презирал себя.

Вечером, пригнав овец, сели ужинать. Сапбы-ага внес в шалаш черный от копоти казан, открыл крышку. В нос ударил приятный аромат жареной баранины и только тут я вспомнил, что у меня со вчерашнего дня не было во рту и маковой росинки: к куску лепешки, которую засунул в карман утром, я не притронулся и потом, вернувшись к брошенной в страхе отаре…

— Мясо ягненка не уступает по вкусу и нежности куриному или оленьему. А ну-ка садитесь за еду и попробуйте не согласиться со мной, лишу ужина! — шутливо грозился Сапбы-ага, расхваливая приготовленное собою блюдо.

Мясо юных ягнят, зарезанных для заготовки ценных шкурок — каракуля, изредка привозили и в аул. Но это было не совсем свежее, парное мясо, потому как проходило какую-никакую дорогу. Здесь же оно, как говорится попадало прямо из-под ножа на стол. И было удивительного вкуса, прямо таяло во рту. Но, признаться, начинало приедаться: на завтрак — мясо, на обед — мясо, на ужин — мясо. Я уже не представлял, чем мы будем питаться, когда кончится сезон заготовки шкурок. Хорошо бы что-нибудь мучное, крупяное…

Таймаз принес в шалаш головешки от костра, на котором готовился ужин. В шалаше тотчас посветлело, стало уютнее, я бы даже сказал — наряднее: на его стенках запрыгали рубиновые отсветы.

Интересно, только в песках я впервые почувствовал особую притягательную силу горящих дров. Они источают не только свет и тепло, от них становится уютнее, а самое главное — спокойнее. Лежать ночью, глядя на тлеющие угли — особое удовольствие.

Быт на чабанском коше не отличается особым разнообразием. Встал, позавтракал, погнал отару на пастбище. Вернулся, загнал овец в кошару, поужинал, завалился спать. Того требует сама природа, гудящие-ноющие от усталости руки-ноги, все тело, ведь ты весь день бегал за рассыпающимися, разбредающимися в разные концы животными, составляя из них единое целое…

Поужинав, я быстрее залез в постель, надеясь тотчас уснуть и не слышать обычных баек Сапбы-ага на сон грядущий. Но напрасный труд: сна не было ни в одном глазу.

Злясь на самого себя, я решил выйти из шалаша, походить на свежем воздухе. Авось после этого засну мертвецким сном.

Воздух снаружи был насыщенным, дул легкий ветерок, предвещавший дождь. Вот, вдали, где начинаются гребенчуковые заросли, мелькнула молния, озарив все вокруг ярким светом. Мне почему-то вдруг захотелось, чтобы молния сверкала вечно и вечно освещала землю. Но она, раз вспыхнув, исчезла. Тьма снова окутала все сущее.

Я поскорее вернулся в шалаш. А Сапбы-ага, будто только и ждал моего возвращения, начал очередной свой рассказ.

— А вот, еще говорят, жил-поживал на свете человек по имени Худайберды…

Готовый укрыться семью шкурами и заткнуть уши, если речь пойдет о каких-то гребенчуковых красотках или не менее прекрасных змеях, я обрадовался, услышав повествование о некоем человеке по имени Худайберды, какое носят в нашем ауле человек десять, если не больше, я осмелел. Однако продолжение сказки, наверное, заставило меня покраснеть до корней волос, чего, к счастью, никто не мог видеть при слабом свете костра.

Сапбы-ага рассказывал:

— Был Худайберды человеком трусливым до невозможности. Боялся он всего: грома и молнии, дождя и снега, птиц и животных, не говоря уж там о разных хищных зверях. И вот приказала однажды жена Худайберды съездить на базар и продать сотканную ею ткань-алача, а на вырученные деньги купить разных пряностей, кое-что по хозяйству.

Оседлал Худайберды свою сивую кобылу, отправился в путь. Едет, все озирается, будто ищет, чего бы ему испугаться. Тут из-за кустов огненным шаром выбегает лисица. Худайберды наш