— Тоже мне, вздумала играть в кошки-мышки, что ли? — пробурчал я неожиданно для самого себя вслух.

На мой голос оглянулся шедший впереди Сапбы-ага, и на его лице тоже отразились досада и удивление.

— Куда это она опять скрылась?! — воскликнул старый чабан.

— Не знаю! Только что шла с нами…

В это время со стороны коша донеслось ржание лошадей, злобный лай собак, каким они обычно встречают незнакомых людей. Но я, не придав этому никакого значения, повернулся и бросился в гущу гребенчуковых зарослей с мстительным желанием не дать опять ускользнуть таинственной девушке.

— Тише… Я здесь… — Окликнул меня осторожный голос.

За густыми кустами я разглядел незнакомку.

— Что ты опять прячешься? — спросил я недовольно. — Тебя, кажется, пригласили на кош, следуя законам гостеприимства песков, и зла не желают. Или ты боишься нас?

— А ты разве не слышал, что происходит на вашем коше? — Девушка вся дрожала и пыталась отойти подальше, но густые кусты не пускали ее. — Я умоляю вас, не говорите им, что видели меня…

— Ты нас не бойся, доченька, мы тебе худого не сделаем, — произнес тяжело дыша подоспевший Сапбы-ага. — Нехорошо, если оставить тебя одну в зарослях. Тут водятся змеи, скорпионы… да мало ли что!

— Значит, и вы не слышали лая собак, ржание лошадей на коше, дедушка? Это они, мои преследователи, яшули, дезертиры! Они, проклятые, хуже отъявленных фашистов, они ищут меня!

Голос девушки сорвался.

Губы Сапбы-ага вздрогнули. Старый чабан сорвал с головы папаху, нервно потеребил бороду.

— Хорошо. Оставайся здесь. Только смотри, никуда не уходи. — Приказал он девушке, потом обернулся ко мне: — А ты побудь с ней. Скоро я сам приду за вами.

— Нет, нет, этого делать нельзя, — запротестовала девушка. — Если они вдруг решат явиться сюда — мне одной скрыться легче, чем вдвоем. Прошу вас, заберите парня с собой, не надо оставлять его здесь…

Сапбы-ага, видимо, решил, что рассуждения девушки справедливы: кивком головы приказал нам с Таймазом следовать за собой.

Дезертиры… Они представлялись мне людьми страшнейшего облика: с выступающими из-за губ клыками, пучеглазыми, с рогами на гривастых квадратных головах, с тощими волчьими хвостами. По тем рассказам, которые ходили о них, иначе представить дезертиров было и невозможно. Ведь мы, туркмены, издревле привыкли думать, что отнять у чабана в песках овцу, кусок хлеба, бурдюк воды может позволить себе лишь одна нечистая сила. А дезертиры, оказывается, позволяли себе не только это, но и многое другое…

На вид они оказались вполне нормальными людьми, если не считать, что были грязными, как свиньи, и от них ужасно попахивало. Когда мы вошли — впереди Сапбы-ага, мы за ним, — они дружно поднялись на ноги, чинно поздоровались, — старались держать этикет.

Гость, говорят у нас старше отца, но по всему, Сапбы-ага на сей раз не собирался придерживаться старинного правила, ублажать гостей. Едва поздоровавшись с пришельцами, он прошел в свой угол, как будто никого тут кроме нас самих и не было.

«Гости» переглянулись. Один из них, здоровенный детина, весь обросший щетиной, протянул руку и взял винтовку, прислоненный к стене шалаша. Так я впервые увидел настоящую винтовку и был удивлен ее схожестью с деревянными винтовками, которые не раз брал в руки на уроках военной подготовки в школе.

«Гости» сели без приглашения. В шалаш вошел Таймаз с дымящимся казаном и поставил его на дастархан. Угощайтесь, мол. Волосатый детина положил автомат рядом, дулом к казану, поспешно выловил большой кусок жареного мяса, но через миг, почуяв неладное, положил его обратно: яшули, самый старший среди присутствовавших, не потянулся к еде, сидел даже не шелохнувшись. Начинать есть раньше него оказалось бы проявлением неуважения к пожилому человеку и хозяину. А дезертиры, как я уже говорил, пытались соблюдать приличие.

— Яшули, — проговорил один из «гостей», прерывая неловкое настороженное молчание, — в последнее время мы несколько того… нуждаемся в продуктах. Поэтому мы бы хотели одолжить у вас пять-шесть овечек… Отара у вас большая — списать их вам ничего не будет…

— Я хочу дать вам дельный совет, мои дорогие, — решительно прервал Сапбы-ага говорившего. — Война уже кончилась и бояться вам попасть на передовую нечего. А то, что вы провинились… что ж, Советская власть сильна и, если вы явитесь с повинной, она, быть может, и простит вас. Послушайтесь доброго совета. Степь, конечно, широка, но в ней нет места таким, как вы. Не оскверняйте чистый степной воздух.

Лохматый детина угрожающе ощерился, рывком взял ружье и положил его на колени.

— Ты бы, старик, благодарил нас, что просим у тебя по-хорошему. Мы можем заставить тебя самого пригнать их куда скажем. И сколько скажем… — Лохматый значительно похлопал рукой по винтовке.

Я перепугался не на шутку, крепко прижался к Сапбы-ага, готовый умолять его не спорить с дезертирами, выдать им этих овец. Но старый чабан и не думал уступать.

— Ты, парень, мне не грози. Не испугаешь. Я тебе в отцы гожусь, — сказал он спокойно.

— Сейчас сила не за отцами, а за ружьями — процедил сквозь зубы лохматый и резко поднялся с места. Его примеру последовал и другой дезертир. Через минуту быстроногие кони умчали их за песчаные барханы. Нам не верилось, что так легко отделались от лихих людей и мы боялись, что они вернутся.

Сапбы-ага вел себя так, словно вовсе ничего и не случилось. Только сделался молчаливее, чем обычно.

Потом мы молча пошли в гребенчуковые заросли, также молча привели девушку на кош. Базар был страшно удивлен ее появлением: никто из нас не успел рассказать ему о неожиданной встрече с обитательницей гребенчуковых зарослей.

— Кто это? — спросил Базар шепотом, улучив минуту, когда мы вернулись в шалаш.

— Не видишь разве? Девушка, или ты никогда не видел девушек?

— Не слепой, вижу, что девушка, — прошипел Базар. — Я спрашиваю, кто она такая, откуда?

Я не успел ответить, что сам не знаю. В шалаш вошел Таймаз и поставил перед девушкой чайник.

— Попейте чаю.

Голос Таймаза стал неузнаваемым: в нем было полно заботливости, доброты и, я бы сказал, нежности. Куда только подевалась его вечно недовольная мина? Его будто подменили, перед нами предстал не тот, которого мы знали, а совершенно другой Таймаз. Ко всему еще, он оделся во все чистое, нарядное. Когда только успел?

Однако Таймаз не переставал меня удивлять:

— Накиньте на плечи вот это, как бы не простудились, — сказал он, подавая девушке свой новенький чекмень, который берег пуще зеницы ока и надевал только по большим праздникам. Девушка с благодарностью приняла чекмень: бедняжка, верно, очень неуютно