же говорят, что чужая душа — потемки. А она, наверное, стала в десять раз ранимее, чем любой другой человек. Ведь ей пришлось пережить столько ужасов! А как было бы прекрасно, если Айджамал осталась у нас. Я бы каждый день видел ее прекрасное лицо, слышал ее низкий Трудной голос. В песках я намеревался поработать всего лишь год, а потом думал поехать учиться. Если бы Айджамал вдруг захотела бы, я мог бы взять ее с собой…»

Неожиданно девушка обняла меня за талию, прерывая мои мысли, положила голову мне на плечо. Бедняжка устала и изнервничалась. Еще бы! Весь день раскачиваться на мерно шагающем верблюде, с опаской вглядываться в каждый куст, за каждый бархан — это не шутка. И ночами она спит плохо, мучается кошмарными снами…

Вскоре я услышал мерное дыхание Айджамал. Она спала. Я старался не шевелиться, чтобы не нарушить еёсон и был горд тем, что девушка так сладко спит, доверившись мне. В порыве неожиданно нахлынувшей на меня нежности, я погладил ее руки, но Айджамал этого не почувствовала.

Я какими-то новыми глазами увидел мир, окружавший нас. Наверное, нигде нет такого чистого, голубого и бездонного неба, как у нас в степи. Пастухи говорят, что здесь даже днем можно увидеть в небе звезды. Я думаю, здесь нет большого преувеличения. Земля покрыта цветами. Воздух оглашает звонкое пение многочисленных жаворонков. Дождевая вода, накопившаяся в низинах такыров, отражает в себе синеву неба, стаи пролетающих белых лебедей…

Где-то к полудню мы наконец вырвались из плена песчаных барханов. Впереди показались карты колхозных полей. Колосились хлеба, густо зеленел клевер. Верблюд наш зашагал веселее, не пытаясь даже дотянуться на ходу до манящих колосьев пшеницы, да и мы приободрились чувствуя, что благополучно завершаем свой путь.

Вот и наш аул. Верблюд направился прямо к дому Сапбы-ага, остановился у скирды колючек и, изогнув, шею, посмотрел на нас, словно желая сказать, что, мол, приехали.

— Сядь, сядь, — скомандовал я, дергая поводья.

Из дома вышла жена Сапбы-ага, помогла нам спешиться. Здороваясь, она бросала любопытные взгляды на Айджамал. Я понял, что ей не терпится спросить, кто это такая. Но я не собирался пускаться сейчас в длинные объяснения.

— Эта девушка — гостья нашего аула, — пояснил я просто. — А я завтра возвращаюсь в пески. Так что, тетя, если хотите передать Сапбы-ага что-нибудь, приготовьте заранее, я рано уеду, на заре.

Когда мы направились к нашему дому, я вспомнил о сестренке. Она сейчас обязательно выбежит мне навстречу, а я приехал с пустыми руками. Айгозель просила меня привезти из песков белых журавлиных перьев, которые птицы оставляют в степи при перелете. Но перьев я не нашел. Надо было хотя бы нарвать для Айгозель букет алых степных тюльпанов. Она и им была бы бесконечно рада. Но разве мне было до гостинцев?! Кто знал, что все так получится…

Чем ближе мы подходили к нашему дому, тем быстрее, нетерпеливее делались мои шаги.

Мама, конечно, и не надеялась даже, что так скоро увидит меня. И вот теперь я неожиданно вернулся. Ох и обрадуется мама. Ведь я целую ночь буду дома, с нею вместе!

Как я думал, первой заметила меня Айгозель и пулей понеслась навстречу, выкрикивая на ходу:

— Мама, мама, с вас суюнчи[14]! Брат приехал! Я же говорила, что он сегодня приедет. Вот он и приехал! Мой сон оказался вещим!

Подбежав, она повисла у меня на шее и только после этого заметила стоявшую рядом со мной Айджамал. Засмущавшись, она повернулась и убежала в дом. У дверей появилась мама. Из глаз ее бежали слезы.

— Приехал, моя радость! Приехал, наше солнышко! — Мама обняла меня, осыпала поцелуями. — Не обращай внимания, сынок, что я плачу. Это от радости. Я теперь чуть что — сразу в слезы. Стара стала твоя мама, сынок.

Потом она шагнула к Айджамал, поздоровалась с ней, обняв за плечи.

— Добро пожаловать, доченька, в наш дом. Проходи, не стесняйся. — Мама легонько подтолкнула девушку к двери. Не знаю, что пришло маме на ум, но мама бросила на меня через плечо быстрый взгляд. Я решил, что надо скорее объяснить ей причину появления Айджамал в нашем доме. Ведь платье, висящее клочьями, чекмень с чужого плеча, в который все еще куталась девушка, могли вызвать у мамы испуг.

— Мама, у девушки несчастье… — начал было я, но мама перебила меня.

— Сама вижу, не слепая. Ты выдь отсюда, ей переодеться надо. Ты не думай, твоя мать не хуже других. Бедная, но найду во что переодеть гостью… — С этими словами она открыла крышку сундука, извлекла из него новенький, с красивой вышивкой халат, длинное зеленое платье — кетени. — Вот, все словно по заказу…

Я молча вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь.

Когда через некоторое время мне разрешили войти, Айджамал была переодета во все новое и выглядела настоящей невестой. Я невольно залюбовался ею. А мама все порхала вокруг девушки, словно она в самом деле была невесткой. Мама даже обо мне забыла на время.

«Если бы она осталась здесь, насколько наряднее, светлее бы стал наш старенький дом! — подумалось мне. — Зачем ты только встретилась мне, Айджамал? Встретилась и пленила меня. Я был вольным, необъезженным жеребенком и носился в широких степных просторах в свое удовольствие, не зная горя и печали. Как теперь мне не будет доставать тебя там, среди песчаных барханов! Как я буду коротать длинные темные ночи?!"

— Спасибо за доброту, тетушка, — сказала Айджамал, улучив минуту. — Я еле выбралась из рук негодяев… Прошу вас, помогите мне попасть домой, к маме… Она, бедняжка, уже извелась, наверное, кровавыми слезами… Извините за беспокойство, у вас ведь своих забот хватает…

И мы, перебивая друг друга, рассказали маме все, что пережила девушка. Взволнованная услышанным, мама ушла из дома и вернулась лишь к вечеру.

— Я все уладила, доченька, — сообщила она, усаживая нас ужинать. — Сельсовет даст арбу. Завтра утром сама и отвезу тебя домой. — Помолчала, испытующе глянула на нас и добавила вдруг шутливым тоном: — А жаль, что уедешь от нас, Айджамал. Я бы с удовольствием взяла тебя в снохи.

Кровь ударила мне в лицо и я не знал, куда девать глаза. Мама словно прочитала мои мысли. Айджамал тоже засмущалась, низко опустила голову.

Уже перед сном, когда мы с мамой остались одни, она продолжила разговор на эту тему.

— Ты уже не мальчик, мой сын. В народе у нас говорят: сироте даже пуповину свою самому приходится отрезать. Ты должен