учиться и сам о себе позаботиться, у тебя нет ни отца, ни братьев, которые могли бы это сделать за тебя. Встретишь такую девушку… — она кивнула в сторону соседней комнаты, где легла спать Айджамал, — не раздумывай, вцепись покрепче…

В ответ ей я лишь вздохнул.

Наутро мы почти всем аулом провожали Айджамал домой. Мама сидела в арбе с девушкой, и мне показалось, что рядом с ней она помолодела на много лет. Это произошло то ли потому, что за нее падал свет юной красоты Айджамал, то ли потому, что мама впервые за многие годы была нарядно одета.

Перед самым отправлением наши с Айджамал взгляды встретились, и я понял, что между нами существует незримый, но прочный мост. Мы с Айджамал опоры того моста, и как бы длинен ни был его пролет, мы будем неразлучны.

Я понял, осознал, ощутил силу первой любви…

Арба медленно двинулась в путь. Провожавшие давно уже разошлись, а я все еще стоял на дороге и смотрел вслед арбе…

Через полчаса отправился в пески и я. Почему-то теперь я не был так взволнован, как это случилось в первый раз. Неужели мне стало легче расставаться с аулом, с родными?

Верблюд Сапбы-ага поразительно верно чувствует настроение своего седока, предугадывает его желания. Как только я взобрался на него, он прямым ходом направился в пески, окидывая высокомерным взглядом выбегающих нам навстречу и громко тявкающих собак. Я важно восседал на верблюде, представляя собой взрослого мужчину. Ведь известно, в дальнюю дорогу мальчишку одного не отпустят.

Наш аул, впрочем, как и многие другие, располагался у самых песчаных холмов. Мы встречали ранним утром солнце, торжественно восходящее из-за их гребня, и наблюдали, как оно вечером медленно скрывается за ними. При восходе и закате холмы окрашивались в яркий желто-красный цвет, словно пески превращались в золотые россыпи. Эти пески удивительны и таинственны, они порождают тысячи вопросов, на которые не в силах ответить даже самые древние и мудрые жители этих краев. В песках и воздух особенный, здесь дышится легко и свободно. Но меня сейчас они нисколько не интересовали. Я желал как можно скорее добраться до гребенчуковых зарослей, словно только там я мог обрести покой и счастье. К этим зарослям я спешил как на свидание с любимой.

Небо заволокли темные дождевые тучи. Сапбы-ага, обычно увидев такие тучи, восклицал: «Добро пожаловать, дорогие гости! Сделайте доброе дело, полейте наши степи драгоценной влагой!»

Обрадовался тучам и я. Ведь теплый дождь продлит жизнь весны, ее буйство и цветение, обрадует и людей, и зверей, и птиц. Я, конечно, промокну до ниточки, сидя на верблюде, да не беда, не сахарный, небось, не растаю. Обсушусь у костра, когда остановлюсь на ночь.

Но дождь покрапал и перестал. К этому времени я уже достиг начала гребенчуковых зарослей. Теперь сиди на верблюде и до конца пути беседуй с цветами гребенчука, выглядывай среди них чудо-змею. А то, может статься, и волшебный цветок обнаружишь, тот самый, увидеть который мечтают многие. Может, он сам предстанет перед тобой. Вот он, мол, я, волшебный цветок гребенчука, и я знаю дорогу к Айджамал…

К закату небо вновь почернело от туч. То там, то тут сверкали молнии, поднялся сильный ветер. Миллиарды песчинок, не успевших как следует набраться влаги, заметались между небом и землей, не давая открыть глаза. Пора, видимо, останавливаться.

Неожиданно послышался топот копыт, а вскоре я увидел двух всадников, скачущих прямо на меня. Я тотчас узнал их. Это были те люди, которые грозили Сапбы-ага, разыскивали Айджамал и на которых мы чуть не напоролись у Старого колодца. Дезертиры. Подлые твари, поганящие наши сказочные пески и воздух наших степей!

Нет, теперь я не испугался их, а смело направился прямо на них. Я не боялся, потому что сейчас был не один, со мной была моя любовь, — самая высокая и несгибаемая сила, очищающая от трусости и подлости.

Всадники окружили меня. Но они не успели и слова вымолвить: наш верблюд, храпя и разбрызгивая слюну, вдруг разъяренным тигром бросился на одного из всадников. Но сбоку раздался поспешный выстрел. Сделав несколько неуверенных шагов, наш великан рухнул на передние ноги. Я слетел с седла и, падая на землю, увидел яркий, неописуемой красоты гребенчуковый цветок, найти которого я так жаждал. Он улыбался мне…

1985 г.

Перевод Э. Умерова

Долгая дорога

1

Низкие курчавые облака, едва касаясь оголенных горных вершин, величественно проплывали над землей, предвещая раннюю весну. На южных склонах, под солнечными лучами, находившими себе путь среди облаков, шелестела зеленая трава, продуваемая холодным ветром. Вдоль арыков наливались соком плакучие ивы, вот-вот должны раскрыться величиной с фасоль набухшие почки. Ликовали фруктовые деревья, пережившие суровую зиму: ветер ослабел и ему уже не под силу трепать гордо расправившиеся, отяжелевшие ветки. Природа оживала и птичьи голоса наполняли воздух беззаботностью.

Лишь черные юрты[15], разбросанные под горой, не заметили дыхания весны. Они стояли, покосившись от зимнего снега и дождей, и проплывающие сверху облака, казалось, пригибали их еще ниже к земле, бодрящие зимние морозы встряхнули стариков, но к весне они опять начали сдавать. Не проходило недели, чтобы кто-нибудь не умирал. Засыпанная снегом тропинка к кладбищу опять была утоптана, и множились красноватые могильные холмики. Болезней было больше, чем лекарств. Уныние и тоска заразили, казалось, не только взрослых и детей, но и домашних животных. И звуки нежной песни жаворонка в вышине не могли пробиться сквозь безысходность, поселившуюся в душах обитателей маленького оба[16].

Без особого труда можно было различить дорогу, протянувшуюся вдоль Сонудага[17], она то терялась, то проступала яснее на фоне пробивающейся травы. Акгыз часто всматривалась в дорогу, и неудивительно, что она сразу заметила на горизонте две, черные точки. Постепенно они превратились в силуэты всадников.

Карры-мулла[16] еще утром распорядился освежевать молодого барашка, и теперь казан с мясом стоял на огне. Жена Карры-муллы, казашка Айсулув наполнила новый медный кундюк[18] водой и поставила возле очага. «Пожалуй, что у нас будут гости, и, может, эти всадники едут как раз к нам, — решила Акгыз. — Кто же они могут быть? На праздных гостей вроде не похожи…» Акгыз приподняла потемневший полог и зашла внутрь белой юрты, поставленной для них с Абдуллой еще до его отъезда в Иран.

Холодов уже больше не предвидится. Убрать бы этот полог. Тяжелый, как свинец: ни войти, ни