выйти. Или она совсем ослабла? Дожди ли ее измучили? Когда же Карры-мулла скажет, что пришла весна и можно снимать пологи? Ей казалось, что стоит убрать пологи и исчезнут ее мрачные мысли.

Она была не единственной, кто заметил всадников. Их наверняка видели и другие жители оба. Почти в каждой из юрт найдется исстрадавшаяся душа, жаждущая возвращения родного человека: кто ушел в боевой поход, кто попал в плен или продан в рабство. Сколько молодых вдов, сколько рано поседевших женщин! Сколько матерей, проливших слезы по пропавшим без вести сыновьям! И все же люди живут, и есть у них свои тихие радости. Акгыз тяжело вздохнула. Неловко часто выходить из кибитки без дела: Карры-мулла, конечно, ничего не скажет… Но неудобно как-то. Однако женское любопытство оказалось сильнее. Кто эти люди на гнедых конях? К кому они направляются, чего хотят? Почему, наконец, кони у них гнедые, а не белые? Разве добрый человек не предпочтет белую лошадь? Акгыз и сама не поняла, как оказалась на улице.

С тех пор как Абдулла ушел в набег, ожидание мужа стало для Акгыз ежедневным занятием. Она подолгу простаивала на улице, всматриваясь вдаль. Она высматривала его из юрты сквозь щели камышовых стен, даже через маленькое окошко. В первое время ей было боязно выказывать нетерпение, было страшно, что люди услышат тревожное биение юного сердца. Она машинально ощупала волосы. Еёруки помнили густые красивые локоны, не поддающиеся гребню. Тогда, на третий день после свадьбы, день посвящения в жены, она впервые нарядилась в одежду молодой женщины. Абдулла сидел, любуясь ею. Он смотрел, затаив дыхание, будто в новом обличье она обрела новые, неведомые до той поры, черты. Потом, когда девушки и молодые женщины, участвовавшие в обряде посвящения, ушли, Абдулла взвесил на руке ее тяжелую налитую косу и сказал:

— Такие волосы не седеют.

Акгыз зарделась, отвернулась, и он притянул ее к себе и нежно обнял:

— Разве есть кто счастливее меня?

Она не ответила. Да и сейчас что бы она сказала? Как-то Абдулла спросил у Махтумкули:

— По душе ли тебе твоя гелнедже?

— Да, она мне понравилась, — улыбнулся Махтумкули. — Она такая спокойная, добрая, веселая.

«Не слишком ли я была спокойная, — думала теперь Акгыз. — Сколько прекрасных слов говорил мне Абдулла. А я хоть раз бы сказала «люблю». Будто это стыдно. А может любовь и есть покой?»

Акгыз опять вернулась в юрту, вытащила из ковровой торбы, маленькое, с ладонь, зеркальце, пригладила волосы. Вдруг ей бросился в глаза поредевший пробор. «Сколько волос выпало!» — с болью подумала она.

Она опять вышла на улицу. Всадники были уже совсем близко. Теперь не оставалось сомнений, что направляются они к Карры-мулле. Ехали неторопливо, в седлах сидели сгорбившись, будто невидимая ноша непомерной тяжестью легла им на плечи.

2

Махтумкули быстро освоился в медресе Ширгази. Все казалось родным и знакомым. Хиву он так себе и представлял: купола минаретов, чистые улицы, приветливость людей. Доброжелательные талыпы[19], мудрые книги — Махтумкули как будто здесь жил с детских лет. Но сегодня он почему-то чувствовал себя неуютно. И небо заволокли тучи, и друг его Нуры Казым все не возвращается. Махтумкули ждал его с книгами еще десять дней назад.

Чтобы развеяться, он ранним утром вышел в город и бродил по старинным улицам, вспоминая родное оба. Мысленно, как птица, расправил крылья и полетел над колодцами, над бесконечными песчаными холмами, туда, к предгорьям Сонудага, к гокленам. Если птица порхает, то полет Махтумкули был иного рода. Это был полет мысли. В своем мысленном полете он помогал пастухам, беднякам, предотвращал кровопролития, поворачивал вспять джигитов, идущих в набег, разделял с людьми их тяготы, облегчал страдания. Сегодня он долетел до дома Менгли и парил над ним, не зная, как залететь внутрь. Наконец устремился в дымовое отверстие. Менгли! Ты здесь… Он обнял ее. Она плачет: «Когда же ты вызволишь меня из этого ада?». Махтумкули утешает ее, но напрасно.

Вдруг рыдания раздались наяву, где-то справа, и Махтумкули свернул в ту сторону. Плакала и рвала на себе волосы старуха узбечка. Двое ясаулов[20] избивали палками старого узбека. Никто не пытался их остановить. Наоборот, соседи, заходя в свои дома, запирали за собой двери, а прохожие спешили пройти стороной. Только плакала его жена. Подобное зрелище было не редкостью в Хиве. Оно было в порядке вещей, и хивинцы только благодарили аллаха, что злая участь сегодня их миновала. Другое дело — Махтумкули. Ему невыносимо было видеть это.

— Остановитесь, рабы божьи! — обратился он к ясаулам и встал между ними и стариком. Тяжелый удар опустился Махтумкули на плечо, в глазах потемнело. Ясаулы ничуть не смутились и продолжали свое черное дело.

— Сорок! — произнес один из ясаулов и грязно выругался. Другой вздохнул, вытер пот со лба, и они удалились.

Забыв о боли, Махтумкули помог занести в дом избитого до полусмерти старика. Все тело было в темных кровоподтеках, бледное лицо посинело. Махтумкули где-то уже встречал старика. «Да ведь я же купил у него гульяку[21] с подвесками», — вспомнил поэт. Махтумкули и сам был серебряных дел мастер, и собственноручно делал брошь для Менгли. Но слишком хороша была гульяка у старого узбека. Махтумкули не удержался и купил.

В доме старика он увидел девушку — как две капли воды похожую на Менгли, столь же красивую. Казалось, это была она, только в узбекском наряде. Над тоненькой бровью — родинка… Ну, точь-в-точь.

— Менгли! — вырвалось из уст Махтумкули.

Старика уложили на мягкую постель. Беспорядочно разбросанные по дому вещи говорили о том, что здесь рылись в поисках ценностей. Девушка, похожая на Менгли, принесла пиалу с желтоватой жидкостью, напоминающей бараний жир. Она макала вату и смазывала раны старика. Судя по тому, как она это делала и как быстро принесла пиалу, можно было заключить, что подобное случалось и раньше. Избитый приходил в себя — застонал.

Через некоторое время домочадцы окружили Махтумкули.

— Аллах вознаградит вас! Да продлит всевышний вашу жизнь! — говорила жена старика, вытирая слезы. А девушка, похожая на Менгли, разложила на полу мягкий ковер и расстелила скатерть. Эти люди понравились Махтумкули. Ему захотелось задержаться здесь; да и удобно ли было так просто уйти, оросив утешительное «мужайтесь»? Следуя обычаю, Махтумкули отломил кусочек хлеба и положил в рот. Старик теперь внимательно смотрел на него, а дочь сидела у изголовья и ее слезы капали старику на лоб. Старик не отводил глаз от Махтумкули — похоже, не совсем понимая, где он находится. Потом