Мать, бывало, укладывая его маленькую сестру Зубейду, пела колыбельную. Никогда не забыть ему ее мягкий, нежный голос:

Походит на коня мой брат родной.

За ним я как за каменной стеной,

Услышу весть я о приезде брата,

И зимний день покажется весной.[35]

Редко колыбельная действовала усыпляюще на Зубейду. Песне внимал скорее Махтумкули, сидевший в это время за книгами. Он готов был слушать хоть целый день, как ему хотелось, чтоб эта песня не кончалась! Песня была печальная — о брате матери, которого угнали в плен. Потом мать пела другую песню, тоже печальную и тоже красивую.

Камень не бросай, в реке глубоко.

Бросишь в реку, не найдешь следа.

Замуж дочь не выдавай далеко.

Выдашь — не увидишь никогда.[36]

Махтумкули даже был рад, что сестра не может заснуть. Заснет сестра — оборвется песня. Бывало мать сама засыпала под свою колыбельную. Тогда Махтумкули брал сестру на руки. Она широко раскрывала глаза и не думала спать. Махтумкули подбрасывал ее вверх, она визжала от радости, — ей хотелось еще: она сучила ножками, изгибала свое маленькое тельце. Махтумкули мог бы выйти с ней на улицу, показать ей животных, птиц, цветы. Матери некогда с ее заботами. И днем и вечером девочка в колыбели — конечно, ей скучно. Махтумкули мог бы выйти с ней погулять. Но не решался, боялся насмешек ребят:

— Ну и джигит! Ребенка несет на руках! Вот сила!

Если бы только ребята… Однажды он с Зубейдой на руках вышел на улицу. Отец его провожал Овез-Шиха и они повстречались. Махтумкули почтительно поздоровался с уважаемым аксакалом и прошел мимо.

— Не тот ли это из твоих сыновей, которого ты собираешься отправить к Идрис-баба? — чуть надменно спросил Овез-Ших Довлетмамеда, отца Махтумкули. Тот утвердительно кивнул головой, не чувствуя подвоха.

— Так что же он нянчится с ребенком?

— Он у меня…

— Боюсь, что не получится из него муллы.

Махтумкули услышал слова Овез-Шиха и смутился, но ответить не посмел. А думалось ему вот что: «Разве мудрость такого старика может принести людям счастье? Можно ли ждать человечности от того, кто не способен любить свое дитя? Почему отец не сумел ему резко ответить?»

Еще с детства Махтумкули на многое смотрел другими глазами. Разве стыдно ухаживать за детьми? Гуляя с Зубейдой на руках, он чувствовал себя счастливым, и Сонудаг в пелене полуденной жары казался особенно красивым: он распластывался у ног Махтумкули, веркая, как мрамор, шпилями вершин и позолоченными хребтами. В те минуты, когда Махтумкули держал Зубейду на руках, Сонудаг будто тоже проникался любовью к детям, от него веяло прохладой и, казалось, он вот-вот заговорит и скажет нечто дивное.

Махтумкули давно проснулся, но вставать не хотелось. Не хотелось разлучаться с матерью, с ее песнями. Давно уже эти воспоминания не посещали его. Матери ему очень недоставало. Печали, заботы и болезни рано разлучили их. Он тогда еще был мальчишески легкомыслен. Он был далек от ее печали, а боль не доходила до него. И помочь ей ни в чем не хотел. Теперь только он понял это. Конечно, он не мог вернуть пленников из Персии. Ни тогда, когда был маленьким, ни теперь. Но ведь мог же облегчить страдания матери?

Вспомнилось, как однажды к Абдулле пришли несколько молодых парней из его же оба. Абдулла был совсем юн, на верхней губе у него еще рос пушок. Еще не был женат.

— Сколько мы будем ждать тебя? Ты уже не желторотый птенец! — с жаром говорил один из парней. — Подобает ли нам носить папахи, пока кровь не отомщена? Лично мне стыдно на улице, стыдно людям в глаза смотреть. То мне встречается Аннаджемал-эдже: где ее дочь? Угнали кизылбаши. То мне встречается Адын-ага: где его сын? Увели кизылбаши. Я сквозь землю готов провалиться! Или у туркмен в жилах вместо крови вода? Что молчишь? Может сабли у тебя нет? Может тебе по ошибке дали серп вместо сабли?

Абдулла покрылся холодным потом. Слова кололи его больнее, чем кинжалом. В последнем набеге кизылбаши захватили в плен его мать, но потом в дороге оставили ее — у нее начался сердечный приступ. После этого его несчастная мать часто хворала, превратилась в тень. Сядет где-нибудь и сидит подолгу, а если случится подняться на ноги — встанет на одном месте и стоит не двигаясь. Глаза потухли. В лице ни кровинки. Хоть перед детьми она и пыталась крепиться, было ясно, что дни ее сочтены.

Абдулла до боли в пальцах сжимал эфес, ему была понятна горячность парней, их негодование, готовность отдать свои жизни за лежащее у предгорий оба. Он встал и как раз хотел сказать парням свое «да», когда увидел отца, входившего в дом. Отец появился как в тумане: злоба к кизылбашам заволокла глаза Абдулле. Довлетмамед сразу понял, что происходит у него дома.

— Джигиты! — обратился он к молодым людям. Голос его звучал едва слышно, и он, сам удивившись слабости своего голоса, откашлялся. — Горячность — великий грех, не поддавайтесь шайтану, вы совершите страшную глупость! Прольется невинная кровь. Аллах опять увидит слезы ваших матерей, и жизнь уйдет из их сердец. Что могут сделать девять, трижды девять джигитов верхом на конях? Разорить кишлак кизылба-шей? А завтра что? Завтра где вы спрячетесь? Если знаете место, куда бы нам всем переселиться, назовите мне его. Наши предки рождались и жили здесь. Здесь их могилы…

Довлетмамед замолчал, обвел взглядом руки, сжимающие эфесы, и понял, что говорил напрасно. Ораз-гюль испустила тихий стон: иногда при вдохе у нее появлялась режущая боль под лопатками. Махтумкули стал обмахивать лицо матери платком и озабоченно посмотрел ей в глаза, но внимание его отвлек голос одного из собравшихся.

— Да простит нас Мулла-ага, но мы пришли не советы собирать, а джигитов, воинов. Нам нужен вождь. Вождь с обнаженной саблей, призывающий к мщению. Слыхали мы о некоторых народах, среди которых седовласые старики берутся за мечи и скачут в бой впереди молодежи. А у нас только советы дают.

Карры-мулла опешил от дерзких слов и не решил, что сказать в ответ. Махтумкули видел, как слаб отец перед решимостью молодых людей. Он-то знал, что мог бы дальше сказать отец. Он и раньше говорил об этом. Может и ребята эти уже слышали подобные мысли. Что касается Абдуллы,