Карагыз тяжело переживала, что не было для нее места в сердце мужа. Вначале она мучилась от бессонницы, потом начались головокружения. Ее свекровь Айсулув хотела помочь ей, пошла к лекарю, казаху. Он дал какое-то снадобье, но недуг Карагыз мучил ее все больше.

Мужа беспокоило ее состояние. Он сказал ей, что с Менгли он соединиться уже никогда не сможет. Она и сама понимала это. Но все равно страдала, страдала от того, что не могла завоевать сердце мужа. Болезнь ее обострялась, сопротивляться у нее не было душевных сил. Она стала чувствовать, что Махтумкули чужой для нее человек. Когда она узнала, что он едет в Хиву, она сказала:

— Ну, что же, счастливого пути! Я постараюсь, чтобы дети не скучали без тебя.

— Я доволен тобою, Карагыз, — сказал он и погладил жену. Его руки скользили в темноте по ее худым, острым плечам, по ввалившимся щекам, ему до боли стало жаль ее. Но что сказать — не знал. «Ах, Менгли, Менгли! — горько думал он про себя. — Ты полностью завладела моим сердцем, ты не оставила места для моей несчастной жены, и тоже заставила ее страдать…»

Карагыз расстроилась, но не заплакала.

— Почему я, как другие женщины, не могу довольствоваться тем, что не приводят в дом вторую жену! Почему я так не могу? Ох, как тесно сердцу в груди… — С этими словами она вышла на улицу. Махтумкули не заметил, когда она вернулась.

В Хиве он с благодарностью думал о Карагыз. Мог ли он учиться здесь спокойно, если бы эта стойкая женщина не вела хозяйство?

Под благовидным предлогом он отказался от предложения Назарлы пойти с ним на базар. И предложение Нуры Казима пойти вместе погулять вдоль арыка он тоже отклонил. Теперь можно было идти к Гюльчах-ре, взяв с собой заранее приготовленную книгу. Но долго наслаждаться ее обществом ему не пришлось. Только девушка начала петь, как в дверях показался Назарлы. Назарлы не стал бы в доме Гюльчахры беспокоить Махтумкули без особой необходимости. Махтумкули с тревогой посмотрел на него и спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Растяпа вместо денег и товара несет дурные новости с базара, — сказал Назарлы, тяжело вздыхая. — Пришел караван из Персии. За товарами приехали какие-то гоклены, хотят поговорить с тобой.

Заныло сердце Махтумкули, предчувствуя дурные вести. Назарлы уже знал, что произошло, но не хотел говорить об этом у Гюльчахры. Та тоже разволновалась, и сказала, что с нетерпением будет ждать, когда Махтумкули вернется.

Ни одного из троих гокленов он не узнал. Хотя высокий сухопарый человек с крючковатым носом на длинном лошадином лице и сказал, что он видел Махтумкули еще мальчиком. И продолжил потом:

— Недобрые вести принесли мы тебе, Махтумкули…

Махтумкули не мог поднять глаза, сердце гулко стучало. Он приготовился услышать недобрые вести об Абдулле или Мамедсапе. Много лет прошло как они пропали без вести, но надежда еще теплилась. Если этот рыжеволосый сейчас расскажет об их горькой участи, то надеждам придет конец. Рыжеволосый откашлялся, в нерешительности теребя свою красную бороду, хмурясь и поджимая губы, и произнес наконец, сваливая с себя камень дурных вестей, давивший на него столько дней:

— Твоего любимого сына Муллабабека…

У Махтумкули зашумело в ушах, в глазах потемнело и он полетел в пропасть. Задыхаясь, он хотел встать, но Назарлы удержал его, опустив ему руки на плечи.

— Тяжелую кладь берет на себя сильный верблюд, удары судьбы — мужчина. Много страдания выпадает на долю человека.

После этих слов Назарлы сел, скрестив ноги, поднял руки ладонями вверх:

— Бисмилла рахман рахым…

Краснобородый опять обратился к Махтумкули:

— Мы уже собрались в дорогу, когда Карры-мулла пришел к нам. Он сказал, что услышал о том, что мы отправляемся в Хиву. Потом я был у вас, помолился за упокой души. Другой твой сын тоже лежал в лихорадке. Ему уже лучше. Милостями Аллаха. Ничего не сделаешь, все во власти всевышнего, Махтумкули. Отец велел тебе возвращаться с первым же караваном. И мы здесь долго не задержимся. Сделаем необходимые закупки и сразу обратно. Ни дня медлить не будем.

Не первый раз Махтумкули переносил горечь утраты. И всегда это болезненно, всегда внезапно. Смерть приходит непредвиденно, туда, где ее меньше всего ждешь, и уносит того, кому, казалось, она меньше всего угрожала. Хорошо хоть Ибраиму полегчало. Поэт хотел встать, но не было сил. Назарлы прочел в глазах Махтумкули то, о чем хотел спросить.

— Караван на Атрек отправляется завтра. Кони, снаряжение к завтрашнему дню будут готовы. Я сделал все необходимое.

Махтумкули был ему благодарен. «Хорошо в такой момент иметь рядом верного друга. И поддержит, и поможет… И наверное, надо было предупредить Гюльчахру. Попросить Назарлы или самому?» Поразмыслив, он решил зайти к ней сам.

Гюльчахра ждала его с нетерпением и встретила в дверях. В доме они были одни. Она прижалась головой к его груди. Ей очень хотелось спросить, что случилось, но она боялась ему сделать больно. Она почувствовала, что внезапное появление вестника означает отъезд Махтумкули.

— Когда ты уезжаешь? — спросила она.

Махтумкули ощутил вдруг, что в нем опять просыпалась жизнь. Он обнял ее, тяжесть на душе перестала быть непомерной.

Тонкие розовые губы Гюльчахры стали сухими, а глаза наполнились слезами. Через некоторое время она осторожно высвободилась из объятий Махтумкули.

— Прости, что спрашиваю. Путь далекий, что тебе приготовить на дорогу?

Тысячу раз он был благодарен заботливой Гюльчахре.

— Караван вроде передвижного базара. Были, бы деньги — найдется и пища, и необходимые вещи.

И Махтумкули рассказал ей, что умер его сын, от лихорадки.

Когда Махтумкули вышел от нее, он услышал жалобный стон:

Твои слова мне слаще всех услад.

Но ты ушел. Вернешься ли назад?

Твоя любовь ко мне — моя корона.

И свет моей души — твой добрый взгляд.[41]

5

Топот копыт раздавался уже у самого дома. Как бы Акгыз не терпелось, все же она заставила себя остаться в юрте и глядела теперь на улицу сквозь дверную щель. О, боже! Да ведь это отец и мать! Акгыз выбежала, забыв обуться. Она взяла за уздцу лошадь, на которой приехала мать, и привязала ее. Мать очень любила Акгыз. Двое ее сыновей пали в бою с полчищами Недир-Шаха[42], и она особенно привязалась к дочери, ныне единственному чаду, боялась отпускать от себя; ей чудилось, что той всегда грозит опасность, и ходила за