«Что все это значит? Что означают загадочные слова матери? Наверно речь идет обо мне. Почему тогда свекор молчит? Или я не должна догадываться о том, что произойдет? Или меня…»

У Акгыз потемнело в глазах, закружилась голова.

6

Прошло три дня с тех пор как Махтумкули покинул Хиву. Караван шел по бескрайней пустыне. Оба, с высокими стройными тополями, остались позади. Минарет Васа[43], видный издалека, и тот скрылся за горизонтом. Желтые пески окружили путников со всех сторон, казалось, весь мир был покрыт песками.

Детство Махтумкули прошло среди песков. И многие его мечты угасли так же, как гибли цветы, в знойной пустыне. И тем не менее пески были родные. Им справедливо принадлежало сердце Махтумкули. Когда-то эти бескрайние пески, раскинувшиеся до горизонта, как безмолвное море, представлялись ему всего лишь огромным пустырем. Но теперь вместе с любовью к этой земле пришло понимание ее красоты, измеренной вечностью, ее очарования и поэзии.

Каждому человеку дорого место, где он родился. Махтумкули не мог представить себя вне просторов родной земли. Лишь в размахе пустыни можно было себя почувствовать свободным от горя и печали, от страданий. Гнет ханов и беков, насилие, кровь, бедность, хитрость, вероломство — все далеко: здесь только песчаный простор.

С первых дней Махтумкули обратил внимание на ученого дервиша, который тоже присоединился к каравану. Он хранил в памяти мудрость книг, прочитанных им не только в Хиве, но и в Бухаре и в Самарканде. Только поступки его казались странными. Несмотря на ветхие обноски, он отказался принять в подарок от Махтумкули одежду. А вечером того же дня взял предложенную ему одежду от одного торговца, который обратился к нему со следующими словами:

— Бери, дервиш, надень это на себя. Жертвую, ради Аллаха. Путь далекий и опасный, помолись за нас…

Однако на следующее утро дервиш передарил ее поселившемуся в оазисе бедняку. Махтумкули с интересом слушал рассказы дервиша. Как-то он сказал:

— Я созданный богом бог.

Махтумкули молча улыбнулся. Дервиш отличал его от других людей, следующих с караваном: он догадался, что Махтумкули имел дело с книгами, и выбрал его в собеседники. Однажды он спросил:

— Слыхал ли ты о Мансур Халлаче[44]?

— Нет, не слыхал, — ответил Махтумкули.

— «Ну, так знай, ему отрубили голову, содрали с него кожу, а тело предали огню.

— В чем была его вина? — удивленно спросил Махтумкули. Ему вспомнился Сеид Имамеддин Несими[45], с которого живьем содрали кожу в Халебе.

— Человек — подобие бога. Бог сотворил человека, чтобы показать себя, — сказал он. — Поэтому человек и был подвергнут такому жестокому наказанию. Итак, в чем его ошибка? В чем? — допытывался дервиш, будто сам Махтумкули наложил на того несчастного жестокую кару.

— А в чем вина Несими, в таком случае? — сказал Махтумкули.

Дервиш перестал терзать Махтумкули и со словами: «Я бог, я подобие бога!» удалился.

Махтумкули о многом передумал в Хиве. Изменился его взгляд на мир, отношение к жизни. Особенно долго он размышлял о судьбе Гюльчахры.

«Неужели ей не суждено открыть свой талант людям? Неужели прекрасные мелодии, рождаемые ее дутаром, никогда не смогут услышать люди? Ханы и беки, шахи и султаны — не только в плену у своего богатства, они еще и враги всего прекрасного, человечности, правды. Если дервиш прав, выходит, что люди даже угнетатели и насильники, подобие бога, значит, бог сам творит насилие! Выходит, бог — источник зла?»

Целый день Махтумкули думал над этим. Эта мысль его потрясла и захватила. Испугала и подавила. Он пытался отвлечься дорожными наблюдениями, но мысли вновь возвращались. Он заставлял себя смеяться чьим-то остротам, но голову сверлили безрадостные думы. Душу наводнила печаль. Опять перед глазами встала Гюльчахра.

«Все-таки мужчине легче в этом гнусном мире, чем женщинам и девушкам, — думал Махтумкули. — Для них одинаково опасны как враги с оружием в руках, так и те мерзавцы, в окружении которых женщины живут. Почему женщина рассматривается как предмет, предназначенный для получения удовольствия. Почему забывают главное, что она наш вечный спутник жизни, продолжательница рода, святыня святынь!»

…Колодец в пустыне, родник жизни, его не миновать ни бедному, ни богатому. Туркмены любят колодцы. Туркмен может пройти мимо мечети и не отдать ей дань. Святыня для туркмена — дастархан: скатерть, в которой хранится хлеб; и эти колодцы в песках.

По облику жилищ вокруг колодца можно судить о состоятельности хозяина. Достаточно красноречивы тростниковые стены, войлочные куполообразные крыши, веревки-растяжки — у богатых людей они сияют новизной. Если рядом со старой юртой поставлена новая, значит сын женился и живет здесь с молодой женой. Величина юрты определяется числом деревянных лугообразных опор — терим, по их числу и говорят: столько-то крылая юрта. Четырех-пяти-крылые считаются небольшими. Семи-восьми-крылые юрты ставят для себя большие семьи, которые часто принимают гостей. У Махтумкули была семикрылая юрта. Когда праздновались свадьбы и в юрте пел бахши, камыш сворачивали, войлок скатывали в рулон, и тогда сидящие на улице слышали бахши так же хорошо, как в юрте.

Из колодца доставали воду бурдюками[46]. По некоторым признакам можно было заключить, что овец здесь поили раз в три-четыре дня. А за верблюдами в песках вообще ухода нет. Они изредка сами приходят на водопои. В непосредственной близости от колодца держали молочный и убойный скот.

Один из чабанов с гордостью сказал Махтумкули:

— Шахир-ага, не удивляйтесь, что мы не знаем, как этот колодец называется.

— Почему же? — недоуменно спросил Махтумкули. — Мы этот колодец забрали у карадашлинцев[47].

— Как?

— Вот так. С саблями в руках.

— Выходит, теперь колодец ваш?

— Нет, Сеид-бая…

— И много карадашлинцев вы положили?

— Да все какие были — все полегли.

— А кто они были эти карадашлинцы?

— Да кто, чабаны…

— Такие же бедные чабаны, как вы? — Чабан нахмурился, сжал губы. — Что, брат, молчишь?

— Да где это видано, чтобы чабаны были богатыми… Конечно, такие же бедняки, как мы, — вмешался в разговор старик, который прилег отдохнуть на песчаном холмике. — Не хватило стадам Сеид-бая одного колодца, вооружил он своих чабанов саблями и двинул на Чанглы-бая, бывшего хозяина этого колодца. Чанглы-бай был явно слабее. Ни у Сеид-бая, ни у Чанглы-бая волос с головы не упал. Богатство их не уменьшилось. Сыновья их живут по-прежнему в белых юртах и халаты у них на животах, как и раньше, не сходятся. А бедные чабаны погибли с обеих сторон. Вот такие дела, Махтумкули! Если назавтра чабаны Чанглы-бая придут сюда, опять же умирать