полюбоваться этими весенними днями, чтобы подышать чистым воздухом. Все прекрасное он черпал из книг. Веселый, постоянно поющий юноша, любитель беззаботных прогулок верхом, словно растворился. Он теперь был немногословен, осторожен и задумчив. Казалось, порывы молодости, любовь — все растворилось в книгах. Ни пение птиц, ни веселые озорные игры, которые он еще недавно так любил, больше его не волновали.

Махтумкули читал не только на тюркских языках, но и на фарси и по-арабски. Всю зиму он потратил на изучение этих языков. Ему помогало то, что встречались похожие слова, ведь туркменский язык изобилует арабскими и персидскими корнями. Также ему было полезно общекие со сборщиками налогов и торговыми людьми, говорившими преимущественно на этих языках. Чтение книг Махтумкули находил столь же увлекательным, как путешествие в чужую страну. Особенно был ему хорошо понятен персидский язык, его благозвучию и богатству он удивлялся. Он даже думал, что Аллах создал персидский язык специально для поэзии: «Величие Низами, Навои, Джами, Фирдоуси, Саади, в великом персидском языке, а величие персидского языка — в них».

В один из этих прекрасных дней по оба пронесся слух, что скоро может приехать Дурды-Шахир.

— Дурды-Шахир выехал из Геркеза…

— Дурды-Шахир прибыл в Хаджи-говшан. Он в гостях у Черкез-батыра.

Подобные вести приходили чуть не каждый день. Махтумкули, хотя и слышал об этом, не придавал тому особого значения. «Приедет, так приедет. Он, как поэт, не более значителен, чем мой отец», — думал он. Тем не менее, когда стало известно, что Дурды-Шахир вот-вот въедет в оба, Махтумкули вышел на улицу и пошел к холмам, покрытым буйной весенней порослью. Трава вымахала до пояса, масса цветов, все кругом благоухает.

Махтумкули, наверно, не смог бы сказать, сколько он бродил. Когда он спохватился, уже вечерело, и решил вернуться. По дороге домой он вновь погрузился в задумчивость. Луна то пряталась за облаками, то опять выплывала. Вдруг он услышал веселый смех и понял, что подошел к началу оба.

У юрты Черкез-батыра тростник был свернут, войлочный навес приподнят. Кто-то играл на дутаре и пел. Вокруг юрты собралась толпа, все внимательно слушали. Никто не заметил, как подошел Махтумкули. Закончив петь, Дурды-Шахир большой ладонью смахнул пот со лба. Тут к нему обратился один из слушавших.

— Как вы думаете, Шахир-ага, правду ли говорит наш Карры-мулла, что бывают справедливые ханы и падишахи?

Дурды-Шахир был знаком с сочинениями Карры-муллы, уважал его и считал своим учителем в поэзии. Вопрос дехканина затрагивал некоторые вещи, о которых Карры-мулла писал в своей новой книге «Вагзы-азат». Дурды-Шахир не раз перечитывал ее и не мог согласиться с рядом выводов. О чем он не таясь высказывал самому Карры-мулле. Дурды-Шахир ответил не сразу, после паузы, слова его прозвучали как выстрел.

— Когда хвост ишака вырастет и достанет земли — тогда найдутся справедливые ханы и падишахи, только тогда!

Все стали смеяться, рассмеялся и Махтумкули. Смеялись над выводами его отца, Карры-муллы, но что поделаешь! «Почему же я до сих пор не признавал его?» — думал Махтумкули. Дурды-Шахир казался ему теперь более авторитетным, чем отец. «Выходит, народ не верит в справедливых шахов и ханов. Дурды-Шахир всегда был близок к народу, он знает, что говорит!»

Махтумкули глубоко задумался: два поэта, два взгляда на мир. Оба — служители слова. Одним движут добрые помыслы и желания, другим правдивый взгляд на мир. Такое впечатление, что Дурды-Шахир приехал специально, чтобы поставить перед Махтумкули этот вопрос: «Неужели не бывает добрых, справедливых ханов? Почему? Махтумкули вызвал в памяти некоторых ханов, которых он знал. Вспомнил тех, о которых слышал. И правда: одни бессовестно угнетали людей, другие были кровожадны, третьи изощрялись в коварстве. Одни были сладострастны, другие алчны. «Выходит, такова их сущность. Для сохранения власти ханам нужна сабля. А где сабля — там и слезы, это тоже очевидно. Что делать? Предположим, сделался бы ханом Дурды-Шахир. Ну, бедные люди будут за него. А богатые? Конечно, нет. Одно ясно: Дурды-Шахир прав. Надежда на доброго и справедливого хана бесполезна. Не он один так думает, так думает народ. А народ не ошибается…»

На следующий день Дурды-Шахира принимал Карры-мулла. Махтумкули не отходил от поэта ни на шаг, чтобы не пропустить ни единого слова. Видимо молодой человек расположил к себе Дурды-Шахира, и он взял в руки дутар. Инструментом он владел безупречно, как никто. Чем больше слушал Махтумкули, тем сильнее захватывал его вихрь невеселых мыслей, тем глубже он вникал в суть происходивших печальных событий. Перед его глазами проносились песчаные дюны, горные хребты, потрескавшиеся от отсутствия влаги такыры, утопающие в цветах долины, степи со стадами овец и ягнят. Потом, вдруг, солнце затягивает тучи, раздается плач детей, женщин… Дурды-Шахир все ниже нагибает голову к голоснику, будто все, о чем рассказывает мелодия, происходит внутри дутара, и он пытается лучше разглядеть это. Мелодия привела Махтумкули в такой мир, из которого до сих пор не было выхода. Этот мир был туркменской жизнью, он был переполнен печалью и отчаянием. В его мраке еще не мерцала ни одна звезда.

— Дурды-ага, — заговорил Махтумкули, когда Дурды-Шахир перестал играть, — я не вижу выхода.

— Выхода? Сынок, я и сам не вижу выхода.

Махтумкули погрузился в тяжелые, думы. Что творится в мире! Значит, необходима была эта встреча с Дурды-Шахиром, чтобы Махтумкули задумался о тяжкой участи туркмен. Только где искать выход? В книгах? В книгах, которые Махтумкули читал до сих пор, подобных мыслей не было. Или нужно об этом говорить с людьми? Или обучить грамоте всех туркмен и подумать об образовании для всех?

— Сынок, — сказал Дурды-Шахир после продолжительной паузы. — Ты все спрашиваешь, где же выход… Ты его сам и найдешь.

Эти двое поняли друг друга. У них у обоих болели сердца за судьбу народа.

«Можно ли стихами и песнями развеять мглу над этим миром?» — задавал себе вопрос Махтумкули. И сам же пытался на него ответить. «Несправедливость угнетает не только людей, но и поэзию. В плену не только человек, но и слово. Я должен освободить от плена слово! Слово будет моим оружием, вначале пленное, оно станет свободным! В стихах родится правда. Не сегодня, так завтра появится поэт с могучим словом правды и голос его услышат все!»

Ему вспомнился тяжелый вздох отца. Ни слова он не сказал ни Махтумкули, ни Дурды-Шахиру. Когда-то Карры-мулла говорил:

«Падишах — украшение земли».

«Милость падишаха — милость Аллаха, гнев падишаха — гнев божий».

«Падишах — посланник Аллаха».

«Терпи, все от бога».

Теперь отец сдвинул брови и поджал губы. Махтумкули понял, о