в горле стоял ком. Все остальные чувствовали себя не лучше. Он лихорадочно пытался найти ответ. Положим, он бы встал и сказал: «Нет у меня дочери для хана!» — какое было бы лицо у ясаула? А завтра опять набеги и кровопролитие? Может быть нам всем переселиться? Но куда? Нам не спрятаться ни в бескрайней пустыне, ни в степи. Не эти, так другие придут с набегом — сына отдадут в рабство, дочку на утеху.

— Породниться — дело хорошее… — прервал тишину Карры-мулла и закашлялся. Окружающие еще ниже опустили головы. Ненависть к Искандер-хану и их попранная честь, взывавшая к мести, были подавляющими чувствами. Один из сидевших в юрте, джигит средних лет, нетерпеливо теребивший пышные черные усы, заговорил:

— Врагу отца не бывать другом сына! Будет ли вас носить земля, люди, если вы выдадите дочь за нашего злейшего врага? Как детям смотреть в глаза? Вы не думаете об этом? Да и вообще, даром что ли говорят: не оценит корова украшения, глупый — уважения.

— Верно, верно, — остановил джигита с пышными усами Карры-мулла. — Нам нужно все тщательно обдумать. Есть ли у нас девушка, достойная Искандер-хана или нет? На том сегодня и порешим, нам надо подумать…

Ясаул немного успокоился. Хоть уже и был сыт, не удержался, взял в руки баранью кость с жирным мясом и принялся ее обгладывать. Когда он заговорил, голос его стал мягче, будто смазанный бараньим жиром.

— Одним топором тысячу веток можно срубить. Зачем вам уподобляться веткам? Подумайте. Ну, а теперь давайте спокойно поедим, попьем. Дастархан у вас прекрасный, только волнений кругом много.

— Скажи Искандер-хану, что мы сами сообщим ему о нашем решении. — Такой был окончательный ответ Карры-муллы. Неужели он отдаст Зубейду? — думал маленький Махтумкули. Согласится ли она? Или её вообще спрашивать не будут? А как отнесутся джигиты к решению аксакалов.

Напироравшись и нагрузив коня коврами и чувалами, ясаул отбыл на родину. Аксакалы вздохнули свободнее, как будто черный конь ясаула увез с собой проблему войны и мира. Казалось, будто стало светлее. И солнце стало ярче, и разошелся туман, застилавший вершины Сонудага. Только с тех пор не было известий от тех нескольких джигитов, гокленов, которых послали к Ахмед-шаху. То ли их приказал умертвить Искандер-хан, предполагая, что они отправились просить подкрепления, и вымещая на них таким образом обиду за неудачное сватовство. То ли… да мало ли какая беда могла приключиться!..

Над побитым камнями возвышалась груда булыжников. Но люди не успокоились на этом. Прохожие считали своим долгом бросить камень хотя бы с горошину. Все проходящие мимо, услышав о трусливом поступке казненного, будут бросать камин и посылать проклятья на его голову. Об этом думал Махтумкули, когда поравнялся с каким-то всадником на черном коне. Этим всадником оказался чернобородый — он положил грубую тяжелую руку на плечо Махтумкули.

— Так значит ты Махтумкули?

— Да.

— В прошлом году ты пел у Йылки-бая. Нам всем очень понравилось. Джигиты до сих пор вспоминают. Такого бы, говорят, да поставить ханом над всеми туркменами… — Чернобородый улыбнулся. Улыбка была неприятная, ироничная.

У Йылки-бая Махтумкули гостил по пути в Хиву. Весть о приезде сына Довлетмамеда разнеслась по всей округе. Собралось много людей, они не знали, что Махтумкули играет на дутаре и поет, но они хотели услышать новости о живущих в предгорьях гокленах, иомудах, текинцах. У одних дочери вышли замуж и жили в тех краях, у других там жили невесты, у третьих — братья.

Тростниковые стены юрты свернули, войлочную крышу приподняли, и Махтумкули начал перебирать струны. Его дутар был не из звонких, но он никогда с ним не расставался. Этот дутар смастерил отец для Абдуллы, когда тот еще был совсем маленьким. Но ни Абдулла, ни Мамедсапа не проявили способностей к музыке. Вот так и достался этот дутар Махтумкули. Местные жители слышали Махтумкули впервые, но в музыке понимали. Когда зазвучал его сильный голос, сидящие сразу признали в нем настоящего певца. Но, конечно же, не столько музыка, сколько стихи были главным очарованием.

— Говорят, что Карры-мулла святой человек. И сын его, оказывается, тоже в отца пошел.

— Да, Аллах его не обидел!

— Хотел бы я знать, сам он додумался до этих мыслей, или бог вложил их ему в уста… Все о чем его стихи — все правда!

— Что ни говори, есть у туркмен свои таланты. Дай бог каждому!

— Вот, в самом деле, есть у нас у туркмен такое, презрительность, высокомерие. Наши, глядишь и у бахши у этого какой порок найдут, а ведь какие умные у него стихи!

Много разных мыслей вызвали у скотоводов его песни…

Неожиданно чернобородый стал зазывать Махтумкули к себе в гости. Звали его Гаплан-сердар, родом он был из Атрека, еще мальчишкой брал уроки у муллы, умел читать и писать. Следуя пословице:

Кто по глухим лесам бродил,

Тот век свой домоседом прожил.

Кто по чужим краям бродил,

Тот мудрость много приумножил.[57]

Махтумкули принялся внимательно рассматривать жилище Гаплан-сердара. Огромная восьмикрылая юрта, у ее очага могут собраться на совет все джигиты округи. Все тщательно прибрано. Сачак-скатерть уже расстелен. На нем расставлены еда и питье. Ковер на полу сияет, даже неловко ступать на него. Кругом ковры, ковровые чувалы, торбы. У дальней стены юрты кованый сундук, на нем шелковые одеяла, матрацы. Все свидетельствовало о богатстве Гаплан-сердара. Но Махтумкули было здесь неуютно, ему было мало симпатичен жестокосердный и недобрый хозяин. Тот же старался изо всех сил, чтобы угодить гостю:

— Вспоминается мне, как говорили в старину:

Правда и скалу разрушит

Без особого труда.

Кривда рушит только души

Тех, которым ложь чужда.[58]

А тебе удалось сказать еще лучше, очень даже к месту, просто сердце радуется:

Не будь вовек, чтобы избегнуть бед,

Главою рода, где согласья нет.

Где нет согласья, люди не услышат

Твои слова, приказ твой и совет.[59]

Прежде я жил в Атреке, ушел, переехал сюда.

— Ну и как, полегче здесь живется? — спросил Махтумкули, чтобы что-нибудь сказать.

— Видишь ли, в Атреке не было смелых джигитов. Таких джигитов как ты, теперь мало. — Гаплан-сердар оглядел краем глаза окружающих, но те согласно кивали головами, значит не заметили, что он немного переборщил с лестью. — Махтумкули, ты много путешествуешь, скажи, где ты еще видел такое непотребство? — И он вопросительно посмотрел на Махтумкули, а