Его привязанность к Гюльчахре лишь дань любви к Менгли. Пески, пески, бескрайние просторы… И опять Менгли! Что за наваждение?

Махтумкули вернулся в юрту Гаплан-сердара и лёг. Но сон не шел. И покой и беспокойство посылала ему Менгли. Вот этот эпизод, когда он прочел ей стихотворение, обращенное к ней, «Эти страдания», разве забудешь? А встречу, когда он был готов петь для девушек хоть всю ночь напролет? Но всему есть предел, рамки приличия… Акгыз принесла девушкам ужин, и Махтумкули пришлось отложить дутар. Чтобы девушки не чувствовали неловкости, он вышел на улицу. Но домой идти не хотелось, сердце радостно стучало, ему казалось, что в помещении тесно. Да что там! Ему стало тесно в его оба. Он решил пройтись, но куда бы он ни направлялся, все дороги приводили его к дому Акгыз. Усилием воли он заставил себя пойти к Оразменгли, другу, которому он доверял свои сердечные тайны. Тот сразу почувствовал, как сильно взволнован Махтумкули.

— Опять бредишь своей Менгли? — спросил он улыбаясь. — Хотел бы я увидеть ее, посмотреть кто так мучает тебя.

Вместо ответа Махтумкули пропел несколько строк из «Этих страданий». Оразменгли открыл рот, пораженный. Никогда реньше он не слышал таких жарких слов любви, сказанных простыми людьми, парнем и девушкой. Ни один поэт еще не создал такой прекрасной песни о любви, нет, он не слышал. А Махтумкули был все как во сне, ему уже не верилось, что он только что видел свою возлюбленную. Сон, это был сон! Он схватил друга за руки и закричал.

— Разбуди меня! Я запутался, где явь, где сон?

— Какой сон, о чем ты говоришь?

— Это точно сон. Только во сне бывает счастье!

Махтумкули рассказал другу о встрече с Менгли.

— Я очень рад за тебя. Помнишь, я говорил, что все образуется? Бог помогает влюбленным.

Друзья обнялись. Махтумкули ушел далеко за полночь, не устояв перед просьбами Оразменгли и пообещав, что покажет ему свою возлюбленную. Он пошел домой, но дорога его опять невольно легла мимо, дома Акгыз. Ему казалось, что сквозь стены юрты он видит Менгли. Он замедлил шаги, чтобы продлить сладостные мечты. Вдруг он замер, не поверил своим глазам. Прислонившись к тростниковой стене, в лунном свете стояла его любовь. В одну секунду Махтумкули очутился рядом, обнял ее и прижал к себе.

— Менгли! Менгли-джан! Любовь моя! Жизнь моя! Печаль моя!

— Тише, тише, ты всех разбудишь; Я давно тебя жду. Но постой, побойся бога… — Голос ее дрожал, и все же она тоже прижалась к нему. От теплого дыхания любимой у Махтумкули закружилась голова. Ничего не существовало на свете. Были только они вдвоем. Как будто он оказался в лодке, которую раскачивали ласковые волны, а кругом разливалась волшебная музыка.

Потом он нежно взял ее за руку и повел к арыку, под кроны плакучих ив. Под ивой как в юрте, свисающие сверху густые ветки даже днем закрывают от любопытиого взгляда тех, кто там находится. Они сели на мягкий как кошма чаир[67]. Им было легко и свободно, будто встречались они уже давно и часто. Взаимные выражения любви были естественные, непроизвольные. Менгли сказала застенчиво:

— Ты меня словно околдовал…

— Мы оба с тобой околдованы. Колдовство творит наша любовь.

Эти слова Махтумкули рассеяли последнюю неловкость. Поэт и девушка были действительно околдованы. В следующую секунду в небе вспыхнула новая звезда — неяркая, но мерцающая, пульсирующая, живая. А поэта и девушки уже не было, не было двоих. Была только одна звезда.

Стоит вспомнить Менгли, как светлеет небо в самые темные ночи. Она все та же, как тогда: тугие черные косы, шелковый платок, платье из кетени… Вдруг сердце больно сжалось от стыда.

— Моллабабек! Моллабабек! — зашумел песчаный вихрь.

— Моллабабек! — заплакал шакал, разрывая душу.

— Моллабабек! — Вдруг что есть мочи крикнул Махтумкули. — Я люблю тебя…

11

Весна напоила жизнью всю округу. Шумные игры детей, их веселый заразительный смех оживили оба. Детишки бегали взапуски с ягнятами и козлятами. Верблюды возлежали у скирд возле загонов, неторопливо пожевывая ветки сухих колючек, и олицетворяя собой мир и спокойствие. Кареглазые верблюжата с длинной шерстью на голове, не отходя от матерей, временами подавали жалобные голоса, вторя ягнятам и козлятам. В небо поднялись жаворонки и веселым криком «Жива земля! Жива земля!»

Акгыз сильно похудела и чувствовала стремительно усиливающуюся слабость. От работы она никогда не бегала, всегда брала на себя самое тяжелое. Стрижка овец испокон веков считается мужским занятием, но Акгыз никогда не позволяла этим заниматься ни Абдулле, ни Карры-мулле, ни Махтумкули, никому другому. Она была из тех женщин, на которых держится весь дом. С легкостью валила на землю овец, ловко спутывала им ноги, и ножницы в ее руках будто сами снимали густую шерсть. В одно мгновение она успевала остричь одну овцу. Без посторонней помощи могла навьючить верблюда. Как умело доила верблюдиц! В одну минуту верблюдица уже подоена. Какая бы строптивая верблюдица не была, Акгыз никого не просила попридержать животное — сама, наступив на заднюю ногу пяткой, заставляла ее стоять на месте — и вот уже пенится молоко в ведре. Даже Айсулув, которая всю жизнь имела дело с верблюдами, удивлялась ее проворности. Когда приходилось чинить юрту, Акгыз без посторонней помощи могла снять тяжелую подпорку. Однажды, увидев как она это делает, Карры-мулла закричал:

— Акгыз, постой, тебе нельзя поднимать тяжести!

Но Акгыз справлялась одна. Теперь же она до того исхудала от тоски, что казалось ее можно было продеть сквозь игольное ушко. Люди, которые должны были бы спросить:

— Что происходит с тобой? — как-то сторонились ее, что-то скрывали, делали вид, будто забыли о ее существовании. Ее тоску еще усугубил таинственный приезд родителей к Карры-мулле.

Рано утром перед восходом солнца Акгыз задумала наведаться к Карагыз, но все не удавалось из-за домашних хлопот. Прямо с порога она почувствовала что-то недоброе: Карагыз стояла к ней спиной и не пригласила войти. Но Акгыз не обиделась. «Бедняжка страдает из-за смерти сына», подумала она с жалостью, подошла к Карагыз, положила ей руку на плечо.

— Вышла бы, продышалась бы немного. Исстрадалась твоя душа.

— Ты-то о чем горюешь? — злобно спросила Карагыз.

Акгыз, считавшая ее горе своим, стремившаяся поддержать ее, ’была ошарашена этими словами. В глазах у нее потемнело, она напряглась, как струна, которая вот-вот оборвется.

— Как ты можешь так говорить? Какой шайтан в тебя вселился?

— Ага! Нагадила, а теперь из себя невинного ягненка корчишь? Бессовестная тварь!

Акгыз как палкой по голове получила, будто кинжал ей вошел