Если народ это слово поймет,

То не напрасно учил я народ.

А над страною, где глупость цветет,

Дождь благодатный весной не прольется.

Славит злодеев слуга сатаны,

Праведники со смиреньем дружны.

Распри князей — это гибель страны,

С толку она поневоле собьется.[64]

Джигиты ликовали, а Гаплан-сердар прикусил губу и глядел в землю. Он имел еще одну возможность убедиться в силе стихов Махтумкули, который эти мысли мог бы высказать и в беседе, но возымели бы они тогда такое действие? В беседе чернобородый мог перебивать поэта, опровергать его мысли, приводить свои доводы, вспоминать случаи из жизни… Перед песней он был бессилен. Махтумкули пел самозабвенно, пел для молодых людей, очарованных его дутаром и стихами, пел песню за песней.

— Почему же ты тогда воспеваешь Човдур-хана, Овезгельды-хана и Довлетали-хана? Чем они лучше других ханов? — спросил чернобородый недовольным тоном.

— Човдур-хан, Овезгельды-хан, Довлетали-хан, — Махтумкули помедлил. — Это гордые имена. Это истинные сыновья народа!

— Что они дали народу? Я еще не видел ни одного голодного, которого накормили эти ханы, ни одного нищего, которому бы эти ханы бросили одежду!

— Эти трое сильно отличаются от прочих. Они, например, говорили, что хлеб нужно сеять, а не отбирать у врага, что халаты надо ткать, а не захватывать в набегах.

…Была уже, полночь, когда Махтумкули вышел на улицу. Его остановил высокий стройный парень, один из тех кто слушал стихи. Еще в юрте Махтумкули обратил внимание на его тонкие длинные пальцы, которые говорили о том, что он играет на дутаре. Он слушал с особенным восхищением — это было видно невооруженным глазом.

— Сказки — моя страсть с детства, — сказал джигит приятным голосом и добродушно улыбнулся. — Я знаю наизусть «Шасенем и Гариб», «Саятлы — Хемра»… Очень люблю Гер-оглы. И в радости и в горе сказки мне помогают. Я ведь тоже пою песни… Но теперь, после ваших, я понял, какие нужны. Те, что я пел, были слишком далеки от жизни.

Молодой человек замолчал, но было видно, что он еще хочет что-то спросить.

— Шахир-ага, вот люди говорят о радости, о горе… Ну, горе понятно, горе кругом. А где же радость, в чем она?

— Ее нет ни в степях, ни в пустыне. И туркмены не знают ее.

— Но слово-то есть?

— Я очень сомневаюсь, что радость существует вообще. Может, когда-то и была…

Молодой человек как-то сник и не сразу заговорил снова.

— Шахир-ага, ответьте мне на один вопрос. Вы не причисляете себя к тем джигитам, которые сражаются за родину с оружием в руках?

Махтумкули задумался и ответил только когда они отошли от юрты на приличное расстояние.

— А тебе не пришлось побывать у кизылбашей в плену?

— Нет.

— А я был. Никто из наших не умирает в плену от побоев или от голода. Умирают от тоски по нашей земле!

Некоторое время молчали. Вдруг Махтумкули остановился, он увидел вдалеке над песчаным холмом движущиеся огоньки.

— Что это там такое?

— Это холм Капыргырылан[65]. А светятся над ним — праведники, много их полегло здесь в свое время…

— Что, персы?

— Да вроде и не персы. Неизвестный какой-то народ. Хивинский хан, говорят, всех повырезал.

Махтумкули живо вспомнилось, как однажды в Хиве по дороге к Гюльчахре он увидел раба с завязанными глазами, который целый день вышагивал по кругу, приводя в движение джикир — приспособление для откачки воды из колодца. Вообще для такой работы существует верблюд или осел — ишак. Но чем раб не ишак?

— Я понимаю, жаль тебе беднягу, — сказал отец Гюльчахры Садулла. — Но вообще в Хиве много бедняков, которым живется гораздо хуже, чем этому рабу. По сравнению с ним у них, конечно, есть ряд преимуществ. — Садулла хотел выпрямить затекшую спину, но помешала острая боль, он даже застонал. Через минуту старику стало полегче. — Так вот, бедняк хивинец — тоже по-своему раб, но у себя на родине. А тот с завязанными глазами — раб на чужбине. Он откуда-то с севера, где вечные льды. Веры не нашей, кафир, говорят, рус…

— Мерзавцы, которые мучают рабов, и единоверцам жить не дают!

— Вера для них только прикрытие, сынок. Никогда не будет святого чувства у людей, способных выкалывать глаза своим братьям.

— А как этот несчастный попал в плен?

— Вы, туркмены, лучше хивинцев знаете, как попадают в плен.

— Что касается русов, то я слышу о них впервые. Это народ такой?

— Вот как? — Садулла потрепал свою козлиную бородку. — А сколько лет тебе, сынок?

— Двадцать пять.

— Самый расцвет. — Садулла внимательно оглядел Махтумкули сверху донизу, было видно, что он вспоминал свою молодость. — Значит, двадцать пять… — Он будто что-то прикидывал про себя, сопоставлял. — Если сейчас тебе двадцать пять, то как раз за восемнадцать лет до того как ты родился, один туркменский аксакал, из ходжей или из сеидов[66] привел русов в Хиву. Русам он жаловался, что хивинцы перекрыли Джейхун у Хараката, преградив воде путь в Хазар и оставив без воды его родные места. За помощь он посулил русам множество ковров, шкурок, шерсти, много золота. Падишах русов, почуяв наживу, двинул своих на Хиву. Жадность падишахов всем известна! Это я все с чужих слов знаю, сам не видел, как это происходило… А хивинский хан тоже хитер: Встречает войско падишаха с богатыми дарами и медовыми речами. Ну, когда те расположились на ночлег, он неожиданно напал и перебил три или четыре тысячи русов и столько же взял в плен. Пленных продавали в рабство в Хиве, Самарканде, Бухаре. Рабы были дешевле лопаты, дешевле кетменя. Во главе того войска стоял некто по имени Довлет Гирей: его голова шесть месяцев потом висела на базарной площади, на шесте.

Где живут русы? Что у них за страна? Все было так интересно, а Махтумкули ничего не знал. А попытка пустить Джейхун по старому руслу? Надо же… И этот падишах русов — может стоило бы заручиться его покровительством? Таинственный Капыргырылан с огоньками… Может быть любовь к Менгли переживет его бренное тело и тоже будет огоньками бегать над его могилой, над землей… Уже несколько лет прошло со времени их последней встречи. И чем больше он не видит ее, тем больше любит. Она сопровождает его и в горе, и в радости. Какая-то колдовская сила! Она сумела победить даже такую несравненную красавицу, как Гюльчахра. Он смотрел на Гюльчахру, а видел другую.