в сердце. В ушах зашумело, все пошло кругом. Только бы не упасть сейчас, боже, дай силы… Она направилась к двери, выставив руки вперед, ничего не видя перед собой. А Карагыз ей кричала вдогонку:

— Совсем ум потеряла! Наглость какая! Посмела прийти ко мне, через труп моего дитя перешагнула!

Акгыз трясло, она шла не ведая куда, пока не оказалась у арыка. Ее били по лицу ивовые ветки, но она не чувствовала. Ей захотелось пить, она наклонилась к арыку, и руки ее завязли в глине. В арыке воды не было. И она безвольно опустилась в жидкую глину. Влага намочила ей платье и пробралась к телу, Акгыз начала приходить в себя. Она даже удивилась: «Ведь от ран, нанесенных словами, человек умирает быстрее, чем от ножевых. Почему я еще жива? Или я самая бессовестная на свете? Почему жизнь не оставит меня?» Вдруг кто-то дернул ее за руку. Она смотрит — Абдулла! Слезы потекли ручьем. Только Абдулла не видит, что она плачет. И не утешает поэтому. Когда она перестала плакать и открыла глаза, рядом никого не было. Она была совсем одна, в липкой грязи.

Как раз сегодня кто-то из знакомых ей говорил, что неизвестно откуда появилась бешеная собака. Кусает всех подряд. И кого укусит, тот сходит с ума и умирает. И подстрелить ее никто не может. Вот бы эта собака ей встретилась, пусть кусает! Акгыз с надеждой оглянулась, но бешеной собаки нигде не было. И людей никого не видать. Сколько уж времени сидит она в этой грязи и никто ее не заметил! Шумные когда-то юрты стоят молчаливо, как заброшенные. А раньше как было? Какая свадьба у них с Абдуллой была! Прямо событие для здешних мест! Долго люди говорили потом: «Через месяц после свадьбы Абдуллы…», «Он родился в год свадьбы Абдуллы…», «Какой набег? — Ну, тот, за два месяца до свадьбы Абдуллы», «Наводнение, когда? — В год свадьбы Абдуллы…» Все это помнила Акгыз. Она не знала, с чем была связана та особенная пышность их свадьбы, пока Абдулла не рассказал ей об этом.

Карры-мулла не думал делать пышную свадьбу. Семья не слишком богатая, решили пригласить людей только из своего оба и родственников. Как все делают. С тех пор, как Недир-шах воссел на трон, никто не решался устраивать свадьбы со скачками, с поединками борцов, прыжками за платком. Потому и Азади на совете аксакалов сказал, что хочет устроить скромную свадьбу. Но аксакалы не согласились с ним. Очень обстоятельно выступил и с жаром говорил уже ставший известным не только среди гокленов, но и алили и текинцев и среди живущих по берегам Лебаба — Чоудор-хан.

— За последние десять-пятнадцать лет гоклены много выстрадали. Люди измучены, женщины забыли, что у них есть платья зеленого и красного цвета, носят черное, забыли, что существуют такие украшения, как гульяка и гупба. Скаковые кони, вместо скачек на свадьбах, участвуют в бесчисленных походах: то устремляются за врагом, то убегают от врага. На пепелищах, где враг сжег наши юрты, до сих пор плач женщин и детей. Люди устали. Вот почему, мулла-ага, нужно сыграть пышную свадьбу, устроить настоящий праздник, широкий, веселый. Пусть наши джигиты, девушки, женщины забудут свои печали, отвлекутся от своих горестей. И пусть такой свадьбой, таким праздником будет свадьба одного из наших лучших джигитов — Абдуллы.

Чоудор-хан был молод, и тем не менее аксакалы согласились с ним. Карры-мулла не стал противиться: «Если на то воля народа, освежуй коня», говорит поговорка. Аксакалы посоветовались и решили разделить расходы на свадьбу между собой. Семье Довлетмамеда осталась только роль хозяев.

Аксакалы также решили, где будут ночевать гости, которые приедут из других мест. Они же определили количество баранов для свадьбы, кто их даст; награды для борцов и прочее. Чоудор-хан пообещал дать огромный ковер для награды лучшему всаднику из свадебного кортежа.

Было решено, что свадьба будет продолжаться шесть дней. Были посланы приглашения в Чендир, Геркез, Бахарден, Борме… Первые гости появились в тот день, когда отвозили калым. Для Абдуллы в тот день поставили новую шестикрылую юрту. Погнали калымных овец и лошадей, за ними шли верблюды, груженые коврами, паласами, кетени, халатами, серебряными и золотыми украшениями. Все эти богатства в новеньких, только сотканных чувалах и торбах. Все подготовлено с особой тщательностью, калым даже значительнее, чем договаривались — затруднений о качестве калыма не будет. Во главе процессии с калымом шествует самый искусный оратор гокленов — Дурды-Шахир. Процессию встречают родственники невесты с почетом, чему Акгыз была свидетелем. Свежевали одну за другой бараньи туши, готовили плов. А свадебный кортеж был настолько велик, что когда всадники в хвосте только трогались, передние уже были в доме жениха. Да, много потом об этом говорили, да и сама Акгыз видела это, сидя в кеджебе[68]. Джигиты несколько раз проезжали вокруг, гарцуя на конях и паля из ружей, чем ее пугали. Среди них она искала глазами Абдуллу, но так и не смогла его увидеть, пока не начался обряд развязывания невестой кушака жениха, снятие сапог с его ног и венчание…

Отчего ей это все вспомнилось, да еще в такие тяжелые минуты? «Может быть это конец жизни? Может быть я никогда больше не увижу плакучие ивы, которые посадил Махтумкули? Может мне уже не суждено вернуться в юрту, поставленную для нас с Абдуллой? Еще эта бешеная собака… Где она?»

12

Давно уже остались позади древний Вас, Гизилджа-гала, крепость Шасенем, Зепни Баба, Топрак Кала, Еди-ховуз[69]. Чуть только забрезжил рассвет, как заорал осел проводника, будто специально обученный подавать голос в ранний утренний час. Путники были уже на ногах и готовились к дороге. Болезненно сжалось сердце у Махтумкули. С каждым днем он все больше удалялся от Хивы. Суждено ли ему было еще когда-нибудь увидеть Гюльчахру?

Красный солнечный диск чуть-чуть оторвался от горизонта и надолго завис, будто тяжесть зимних забот не давала ему подняться выше. Конн часто поворачивали головы в сторону восходящего солнца, вытягивали шеи. А верблюды, будто выражая недовольство ранним часом, раздували ноздри, чихали, издавали угрожающее урчание, разбрызгивая во все стороны белую пену.

Пустыня распростерла объятья для каравана, гостеприимно раскинула свои просторы. Караван опять шагает к горизонту, а тот, как и накануне, отступает все дальше и дальше, открывая глазу барханы за барханами.

За ночь люди не успевают отдохнуть как следует, чувствуют тяжесть в теле. Для тех, кто привык постоянно ездить верхом, путь через пустыню не так изнурителен, чего нельзя сказать о