Махтумкули был сбит с толку и чувствовал себя крайне неприятно. Складывалось впечатление, что сердар был хорошо знаком не только с саблей, но и с книжной мудростью. Действительно, в книге Довлетмамеда «Вагзы — Азат» содержалась такая мысль, и, к сожалению, она могла служить оправданием для тех, кто проливал кровь, и для тех, кто стоял у власти. Досадно было слышать примитивное толкование слов отца сердаром, которыми тот воспользовался для подкрепления своей точки зрения. Но Махтумкули вспомнились другие строки из той же книги, и он прочел их:

— Великий грех — нам ведомо от века —

Священную Каабу осквернить.

Но все-таки обидеть человека —

Во много раз грешнее, может быть.[74]

Сердар ничуть не растерялся, он так же спокойно сидел, скрестив ноги.

— В книгах, которые нам читал наш мулла, этого не было, — сказал сердар, и джигиты еще больше уверились в том, что они теперь свободны от грехов. Махтумкули, правда, сделал еще попытку пробиться к разуму молодых людей.

— Если вера ваша истинная, вы должны помнить, что бог дает только волю. Он не вмешивается в мирские дела. Но для каждого из нас он приготовил испытания. И за все грехи, совершенные в жизни, после смерти придется держать ответ…

Джигиты уже его не слушали — все как-то сразу заговорили, и его слова потонули в гомоне голосов. И тут сердар, правильно выбрав момент, громко крикнул:

— Джигиты! Я ночи не сплю с тех пор, как текинцы угнали наших лошадей. Мы им не позволим издеваться над нами! Завтра же! Завтра же по коням! Мы им покажем…

Махтумкули почувствовал себя виновным в том, что в завтрашнем набеге может пролиться кровь.

— Разве у текинцев нет своего хана или сердара? — сдержанно спросил он. — С ним надо встретиться и поговорить. Я готов пойти с вами и помочь. Зачем друг друга грабить и убивать чабанов?

Джигиты приутихли, но сердару это было не по вкусу.

— Да разве у текинцев хан? — воскликнул сердар, хватаясь за саблю. — Не хан у них, а ослиный вор! Разговор с ним один, — добавил он, похлопывая по сабле.

«Прямые потомки великих туркмен, которые владели огромным пространством, частью Персии, Хиндостана, теперь не могут ужиться друг с другом в бескрайних просторах пустыни, — с горечью думал Махтумкули. — Им не судьба даже в песках спокойно пасти скот, наслаждаться миром и спокойствием. В этом хаосе не только невозможно защитить страну, но и самому непросто остаться в живых».

— Эх, туркмены, конченный вы народ! — вырвалось у него.

— Правильно говоришь, молодец! — воскликнул сердар, по-своему истолковав слова Махтумкули. — А то тут некоторые джигиты забыли про честь. Туркмен только тот, для кого конь как брат и седло как родной дом. Туркмен рождается в седле и в седле умирает! Туркмен кровью смывает обиду! Трус обиду смывает водой, а джигит кровью!

Молодые люди легли спать — с утра им предстоял набег на текинцев. Махтумкули их было очень жаль. Пришла на память поговорка:

«Того из нас, чей спутник зло,

Оно к могиле привело».[75]

Вспомнился случай в родном оба. Абдулла тогда был дома, он не участвовал ни в осаде Мешхеда, ни Себзеварана[76], которые вел Пасиада-шах[77]. Махтумкули вообще не одобрял идеи Абдуллы о мести кизылбашам за кровь, пролитую при Недир-шахе. Хотя покорные в прошлом ханы, теперь, после смерти Недир-шаха, осаждали города Персии один за другим. Махтумкули как-то сказал Чоудор-хану в присутствии Абдуллы:

— Человек рождается на свет, чтобы пахать, сеять, творить. Истребление других людей не может быть его целью. Он должен пасти овец, доить верблюдиц, участвовать в состязаниях на лошадях, женить сыновей, выдавать дочерей замуж…

Чоудор-хан прервал Махтумкули:

— А если тебе мешают это все делать, это все что ты назвал? Неужели ты не понимаешь? Ничего не дают делать! Со всех сторон нападают, грабят, убивают…

— Над нашей землей стоит трупный дух, а могли бы благоухать цветы! Эхо в ущельях вторит стонам вместо того, чтобы отвечать пению соловья! Из юрт доносятся горькие рыдания вместо колыбельных песен!

— А кто в этом виноват? — со злобой спросил Чоудор-хан. Махтумкули крикнул:

— Ты! Ты, я, Абдулла — все мы!

Чоудор-хан замолк, Абдулла не произнес ни звука. Это молчание показывало, что поэт все-таки произвел на них впечатление.

— Ты прав, — сказал Чоудор-хан, желая разрядить обстановку. — Между тем нельзя говорить, что против гнета, насилия, несправедливости ничего не делается. Все-таки ты погрешишь против истины, если скажешь, что мы сидим сложа руки. Давай возьмем, к примеру, твою Менгли. Между вами встает гора препятствий. И что же делаем мы? Мы берем аксакалов и идем к ее родным. Просим, умоляем… Они не уступают. Тогда мы выражаем наше недовольство, говорим о самых непредвиденных и угрожающих последствиях для них и прерываем с ними отношения.

Поэт горько усмехнулся:

— Мучиться от любви, потерять избранницу — разве это протест гнета и насилия? Ты увел разговор в сторону, Чоудор-хан! — Чоудор-хан поднял брови и с удивлением смотрел на Махтумкули, восхищенный его умом и сообразительностью. — Когда угнетают и грабят целый народ — это одно дело, когда страдают двое влюбленных — совсем другое. Вещи несовместимые. Положим, у одного джигита другой похитит возлюбленную. Положим, джигит, потерявший возлюбленную, захочет отомстить. Пусть даже убьет другого. Ну так что же? Настал конец баям и ростовщикам? Разве ты можешь сказать, что он восстал против гнета и насилия, переполняющего наш мир?

Пока предводитель каравана наполнял водой бурдюки, Махтумкули молча стоял рядом. Теперь колодцы становились все менее глубокими — этот был в пятьдесят-шестьдесят саженей — значит к вечеру уже покажется Балханский хребет[78]. Как все-таки удивительно, что колодцы хранят воду в глубине! Подобно людям, которые хранят свои мысли в тайниках памяти, скрывая их от глупых друзей. Врагу тайну раскрывать никто не будет, но глупый друг может быть опаснее врага.

Размышления Махтумкули неожиданно прервала овца, выскочившая из загона. С жалобным блеянием она побежала к колодцу. Нет, не от жажды страдало бедное животное. Рядом, с колодцем предводитель каравана положил свой халат и папаху — к ней-то и подбежала овца, принюхалась, но не учуяв запаха своего ягненка, зарезанного накануне, огляделась по сторонам, словно искала сочувствия. Поэту отчетливо вспомнилось, как перед самым его отъездом в Хиву Моллабабек жалостно просил:

— Папа, возьми меня с собой, ну, пожалуйста…

В отличие от Ибраима Моллабабек был хорошим добрым мальчиком.