— Я говорил и буду говорить, что не жена. Отец навязал ему в жены вдову брата… Брат ушел в поход несколько лет назад, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу.

Махтумкули замер на месте. И парни замолчали, воцарилась довольно продолжительная пауза. Потом парень, знавший все про всех, сказал:

— Вот такие дела… Настанут горькие времена, забудешь, как улыбаются. Крепки оковы бедности. Придет радость, осветит тебе день-другой, а потом опять сгустится тьма. Карры-мулла, говорят, от-рождения был бедным. Теперь от его многочисленной семьи остался один Махтумкули. В их семье никогда не было счастья…

Махтумкули стоял, не в силах пошевелиться. Один из парней возразил говорившему:

— Да что ты, парень, говоришь! Неужто такой умный человек как Махтумкули согласится на эту женитьбу — при том, что его брат, может и жив? Где твоя голова?

— Ну, что касается меня… — начал тот в нерешительности. — Я б его на руках носил. Но вот Керсен-ишан сказал…

— Ишь кого вспомнил! Керсен-шан, понимаешь, тоже мне! Керсен-ишан! — передразнил собеседника парень, который в разговоре защищал Махтумкули. — Махтумкули для твоих ишанов и мулл — неприступная крепость. Он их обличает, а они что могут против него? Только грязь всякую выдумывать, чтобы его славное имя запачкать. А ты нам готов пересказывать. Ну, хорош!

Тот, который рассказал о Махтумкули, растерялся:

— Ведь не я же все это придумал. Это Керсен-ишан так говорит…

— Слушай, я не знаю твоего Керсен-ишана, и знать не хочу, только ты своей тупостью меня уже вывел из себя! Не смей трогать Махтумкули, понял?

— Ладно, ладно, чего там…

Было обрадовавшись близости родного оба, поэт опять погрузился в тоску. Смерть сына, разлука с Менгли и разные другие мысли опять отяготили его душу.

14

В густой темноте наконец-то сквозь дымовое отверстие юрты проступил светлеющий кусочек неба. Небесный лоскуток был розоватым, будто с белым цветом смешали сок красной розы. Продрогшие от ночного холода звезды спешили спрятаться в рассветном небе. Сквозь решетчатое оконце юрты показался огромный золотистый диск восходящего солнца. Сейчас он был похож на красный пышущий жаром уголь, местами засыпанный пеплом. Он медленно карабкался к вершинам деревьев. Теперь стало казаться, что от диска лучи не расходятся, что сам он холодный. Даже не верилось, что через некоторое время он опалит землю своим обжигающим теплом., То тепло, которое у земли еще оставалось, взял с собой чабан, погнавший стадо коров на пастбище. А вот и Айсулув с вязанкой хвороста. Вскоре из ее юрты распространился приятный запах дыма — только тогда утренний холод как будто отступил.

Поднявшись с постели, Акгыз вышла на улицу. Было очень тихо. Никакая боль ее не беспокоила. Только голова распухла после вчерашнего случая. Вчера казалось, что весь мир обрушился и погребет ее под своими обломками. Сегодня мир стоял спокойный. Собаки, сторожившие ночью оба от лисиц и шакалов, спали, свернувшись на боку, забыв про свои пустые животы, на которых покоились огромные, как казаны, головы. Мимо, проходили две молодые женщины и девушка — Акгыз их не знала, хотя по обычаю и поздоровалась. Женщины выглядели плохо, как серебряные украшения с выскобленной позолотой. Акгыз, ее печальная судьба… А взять Менгли? Что-то у них было общее. Вспомнилась встреча с ней как-то зимой…

Акгыз вместе с Ибраимом ехала к родителям. Под ней был молодой, но выносливый конь. Несмотря на значительное расстояние, которое ему предстояло пройти, и тяжесть двух седоков, он не убавлял своего резвого хода. Проезжая мимо колодца, Акгыз увидела женщину, набиравшую воду. Женщина стояла спиной к Акгыз, и узнать ее не удалось. Так бы Акгыз и не узнала, кто она была. Но женщина, когда набрала воды в кувшин и попыталась приподнять его, поскользнулась и упала вместе с кувшином. Акгыз поспешила к ней на помощь. Ибраим был в том возрасте, когда мальчики уже имеют опыт верховой езды, и поэтому, как только Акгыз спешилась, он пересел с крупа коня в седло и смело взял в руки поводья. Хотя земля и не была мерзлой, пролившаяся вода сразу же покрылась тоненькой ледяной пеленой. Женщина промокла насквозь: вся вода из кувшина попала на нее. Она попыталась подняться, но не сумела, пока Акгыз ей не помогла. При виде ее бледного бескровного лица Акгыз невольно вскрикнула:

— Менгли!

Та не сразу узнала Акгыз.

— Спасибо, спасибо, ты успела, как благодарить тебя? Кто ты?

— Вот несчастье-то! Что с тобой будет? Замерзнешь, несчастная… — Акгыз обернулась к Ибраиму. — Ибрайм-джан, достань из хурджуна мой теплый халат. — Она помогла Менгли перейти на сухое место, отряхнула с ее одежды прилипшую глину. — Да я же Акгыз! Не узнаешь?

Менгли немного пришла в себя, заплакала, обняла Акгыз.

— Как же тебя не узнать! Если бы Махтумкули или ты прошла мимо моей могилы, и то бы я вас узнала по походке.

Акгыз не ожидала встретить ее в таком плачевном состоянии, не мешкая сняла с нее промокший насквозь халат и помогла надеть свой, сухой, теплый и новый.

— Да здорова ли ты? Похудела так, что в игольное ушко пройдешь! — причитала Акгыз. — Что с тобой стряслось?

— Не спрашивай, Акгыз-джан. Давно бы мне умереть, а вот хожу по земле себе на удивление. Все мое счастье осталось в твоей юрте… Ах, эти чудных два дня!

Акгыз не знала, как ей быть. Менгли стояла рядом и никуда не торопилась. Неудобно как-то сказать, мол, пойдем, я тебя провожу. Чувствовалось, что той хочется еще постоять у колодца, поговорить, хотя она и оборачивалась то и дело, поглядывая на одну юрту, будто оттуда могли исходить какие-то неприятности.

— Махтумкули тоже страдал, но твое горе еще пуще, я вижу, Менгли-джан, — сказала Акгыз, желая вызвать Менгли на откровенность.

— Будь проклят этот обычай, — сказала Менгли, вытирая выплаканные сухие глаза кончиком платка. Некогда сияющая своей красотой, теперь на фоне других девушек она выглядела как тень. Те, кто знал ее прежде, едва бы поверил, что она — это она. — Отец не раз отказывал вашим людям, приходившим сватать меня. Говорил, что я уже наречена. Так оно и было. Мне в детстве оборвали крылья. Хотела покончить с собой, не сумела. Все надеялась, буду жива — встречусь с Махтумкули, поживем с ним вместе. Ах, надежды… Мечты! А попала я прямо в ад. Выдали за нареченного. И года не успели прожить как он умер, неожиданно. У меня появилась, хоть и слабая, но надежда, с которой я могла