во мне видишь женщину? А душа моя давно рядом с Абдуллой. Тебе не понять. Иной раз ты уложишь спать ребенка и под свою колыбельную сама же засыпаешь, а я в тоске от своего одиночества всю ночь напролет качаю пустую люльку. Как тебе понять! У тебя есть муж…

У Карагыз всегда было меньше душевных сил, она уважала ум подруги. До сегодняшнего дня они ни разу не ссорились. Только когда она узнала от Айсулув, что Карры-мулла хочет вторично женить сына, на Акгыз, она пришла в ярость.

— Как же они могут решать твою судьбу, ничего тебе не говоря? — спросила Карагыз примирительным тоном.

— Вот видишь, это ты пожалуй что готова понять. А в своем муже не разобралась… — Акгыз хотела еще что-то добавить, но ей вспомнились стихи Махтумкули:

За теплым дождем на кибитки обрушился град.

За братом погибшим на гибель отправился брат.

Их жены с утра на пустую дорогу глядят,

Тоскуют в разлуке с родными. Они не вернулись.[83]

А вот еще одно:

Как брата вдова ни красна,

Нет джигиту спокойного сна —

Коль женой его стала она:

Каждый день горюет о брате,[84]

Хоть теперь ты поняла, кто есть Махтумкули? Теперь тебе ясно, что он не пойдет на повторный брак? А врагов у него немало — беки, ханы, муллы. Каждый готов его съесть. Небось и эта затея с женитьбой придумана не самим Карры-муллой, а недавно приезжавшим к нам подлым Овез-шихом! Как в народе говорят — плохая арба колею портит, мулла людей портит. — Акгыз замолчала. Потом ей вспомнились еще стихи, и она прочла:

Не воротить мне детские стремленья,

Не воплотить благие вдохновенья,

Увяз я в глине мира, нет спасенья,

И в прошлое мечу я взоры. — Вах![85]

Акгыз положила руки на плечи Карагыз:

— Верь мне и помни поговорку: «Двух арбузов одной рукой не удержать, двух мужей в одном объятии не обнять». Да и я не такая, как тебе кажется. Но хватит об этом. Мало тебе страданий доставила смерть сына? Иди к себе, отдохни.

Карагыз уже сожалела о том, как вела себя с подругой, и думала даже попросить у нее прощения. Но то ли ее упрямство от природы, то ли гордость помешали.

После того как она ушла, Акгыз упала ничком на кошму и горько заплакала. Услыхав ее рыдания, Карры-мулла впал в беспокойство, а Айсулув стремглав бросилась в юрту Акгыз.

Теперь Акгыз плакала в голос.

Прошло уже восемь лет с тех пор как Абдулла пропал без вести. Три года назад было решено устроить его поминки. Дом Абдуллы будто вымер: из него нельзя было услышать ни смеха, нн плача, никаких голосов. Впервые тишина была нарушена рыданиями. Карры-мулла давно уже похоронил сына — только Акгыз упорно не желала смириться с мыслью о его смерти. До самого последнего времени она с надеждой глядела на дорогу. Но сегодня последняя нить надежды натянулась до предела.

15

Курен-даг тоже остался позади. Теперь начинались знакомые места. Махтумкули захотелось спешиться, потрогать руками, прикоснуться щекой к этой прекрасной и вечно молодой земле. Ах, родная земля! Как одиноко и тоскливо вдали от тебя! Перед его глазами ожила мать. Да будет земля ей пухом… что он смог сделать для нее в жизни? Когда говорил ей, что хочет поехать в дальние страны, она шутила, просила привезти ей подарок. Стоило ему в Хиве увидеть красивую ткань, как мать тут же оживала перед глазами. Если бы она дожила до сегодняшнего дня!.. Но ее нет… Есть мачеха, милая казашка Айсулув. Только бы пришлись ей впору туфли! Несчастная женщина, одинокая. Кроме мужа и его родных у нее никого нет, далеко ее отчий дом… Надо быть к ней внимательней… А как там Акгыз? Абдулла… Абдулла, конечно, не вернулся. Что же, быть вдовой до конца дней? Да, не сладко. Чем бы ей помочь? А бедная Карагыз! За что она принимает столько мук? Может, ей не хочется веселиться, смеяться, жить в свое удовольствие? Зачем надо было приводить ее в свой дом? Зачем было превращать ее в прислугу: принеси то, унеси это? Оставил весь дом на нее и уехал… Оправдано ли это: странствия по миру, учение в разных городах — все на бедных костях? Может это на самом деле побег — от нее? А если б на ее месте была Менгли? Тоже бы ее так бросил? Месяцы, годы жить без нее в Хиве, в Бухаре?

Издалека чинара, растущая у их дома, казалась маленькой черной точкой. Под этой чинарой мать качала детей, пела им колыбельные песни. Всматриваясь в высохшую крону чинары, Дурды-шахир пел свои стихи. До сих пор стоит чинара, высокая, огромного роста. И годы и ветры ей нипочем. Под ней Махтумкули стоял с Менгли — в тот раз, когда Акгыз пригласила к себе девушек.

Вдруг прямо перед собой Махтумкули увидел свою возлюбленную. Стоит только протянуть руку… Она такая же застенчивая, полная улыбок.

Я, безутешный соловей,

Со свежим цветником расстался!

Я с милой, с нежною моей,

Рыдая, бедняком расстался![86]

Бесконечные запасы нежности, все горячие устремления, пылкая любовь, чуткая способность видеть прекрасное, тонкие мысли превращались в стихи. На крыльях поэзии он поднимался и парил над землей. Ему хотелось вручить свои стихи джигитам, вместо оружия, чтобы защищаться от врагов, и старикам, малым детям, женщинам дать в руки щит, сплетенный из стихов, щит, который дарует им безопасность и спокойствие…

Из селения навстречу каравану шел какой-то человек. Махтумкули бросил взгляд в сторону холмов — оттуда появилось небольшое движущееся облачко пыли.

16

После того невеселого дня Акгыз перестала выходить на улицу, не ела и не пила. Вышла только в день, когда, по ее подсчетам, должен был приехать Махтумкули. Айсулув с радостью глядела вслед Акгыз, когда та направилась в сторону чинары. Потом спохватилась и побежала за ней, быстро семеня. Догнав, проводила ее до чинары, боясь, что у нее закружится голова от слабости, и потом вернулась к своим делам. Оставшись одна, в ожидании появления Махтумкули, Акгыз окинула взглядом три юрты — свою, свекрови и Махтумкули. Юрта Акгыз стояла посередине и казалась ей особенно уютной, нарядной и красивой. Ее купол блестел под солнцем