жить. Стала вдовой, все мои мечты — опять о Махтумкули. Я готова была ждать его до конца дней своих. Я знала, что он в Хиве, учится. Все думала, что он вернется и снова разыщет меня. Но опять меня бросают в ад. Сестричка, родная, поверь мне, кошмарное проклятие для меня не придумать: решили отдать меня в жены старшему брату моего покойного мужа. Я плакала, рвала на себе волосы, умоляла. Кто меня послушает? С тех пор моя еда — отрава, тумаки да удары палкой я получаю на каждом шагу. Верно говорили в старину:

«Лучше быть рабыней достойного, чем женой труса».

Акгыз была в растерянности, не знала, чем помочь несчастной. Если бы она могла сказать, мол, пойдем, покажи мне этих мерзавцев, я им такое устрою, пусть потом попробуют тебя пальцем тронуть! Очень хотелось так сказать. Но что поделаешь…

Излив душу Акгыз, Менгли облегченно вздохнула. Только теперь она заметила мальчика, сидящего на коне:

— Мальчик это… — Менгли хотела спросить, не сын ли это Акгыз, но, вспомнив, что у нее мужа нет, прикусила язык.

Акгыз поняла.

— Это сын Махтумкули, Ибраим.

— Да, да! И ведь похож как! — Менгли подошла к мальчику, сняла его с коня, прижала к груди, целовала в щеки. — Он, просто вылитый!

«Какова сила у любви! — подумала Акгыз. — Верно говорят, испытанная временем любовь гнется, но не ломается. Был бы здесь Махтумкули, Менгли бы бросилась, обняла его, расцеловала… Несмотря ни на что! Злой рок почему-то никогда не дает соединиться истинно любящим…»

Из юрты, на которую оглядывалась Менгли, как удар кнута, послышался резкий металлический женский голос:

— Куда пропала, тварь ты эдакая? Чтоб ты сгнила!

Менгли бросило в дрожь. Акгыз достала из хурджуна отсвечивающий на солнце желтый кувшин и передала его Менгли:

— Возьми. Пусть хоть за разбитый тебя не мучают. Взяла с собой, думала, наберу по дороге родниковой воды для матери. Возьми, он полный, воду я уже набрала лишь бы отвел от тебя беду. Пусть бог не покинет тебя, Менгли-джан!

— Одного-единственного человека я люблю на белом свете. И он не святой какой-нибудь! Он Махтумкули! Не смотри, что я похожа на тень. Мир мой прекрасен и богат: в моем мире я живу с Махтумкули. Ты видишь только тень от меня — сама я с Махтумкули! — и Менгли торопливо пошла к зловещей юрте.

До сих пор Акгыз думала, что она испила полную чашу горечи жизни. Но то, что она увидела сегодня, произвело на нее жестокое впечатление. По всему телу распространилась режущая, ломающая боль, будто ее долго били перед этим. И у матери она не почувствовала облегчения. Перед ее глазами стояла Менгли, мокрая, измазанная в грязи; ее бледное лицо без кровинки.

Мать спросила Акгыз с беспокойством:

— Что случилось? Ты сама на себя не похожа.

Но Акгыз не слышала ее. И, когда отец вошел в дом, она смотрела сквозь него невидящим взором. В тот же день к вечеру, взволнованная встречей с Менгли, она вернулась к себе домой, несмотря на то, что предполагала погостить у родителей несколько дней. Родители объяснили ее поведение переживаниями по поводу Абдуллы. Понимая, что они бессильны помочь дочери, предпочли положиться на волю всевышнего.

Проезжая опять мимо зловещей юрты, Акгыз задумалась. Есть ли еще в мире народ подобный туркменам, нарекающий кому-то свое чадо, только появившееся на свет? Подрубая таким образом ростки счастья? «Дочь — чужое дитя», — говорят туркмены дочерям. Потом дочерей продают. Проданный ребенок, конечно, становится чужим. Девушку покупают словно какой товар. И жизнью ее распоряжаются на свой вкус.

Акгыз с Ибраимом вернулись домой затемно. И слава богу; она не посмела бы показать свое почерневшее от расстройства лицо ни свекру, ни свекрови. Вошла в дом и глазам своим не поверила: перед ней стояла Карагыз, бледная, изможденная, у выбивающихся из-под платка волос был неприбранный вид, видно к ним давно не прикасалась расческа. «Смерть Моллабабека сильно потрясла ее, — подумала Акгыз. — Дай бог ей сил! Махтумкули должен на днях вернуться, ей бы привести себя в порядок». Но вслух спросила:

— Как твое здоровье, Карагыз?

— Ах, ты, вздорная баба, — с дрожью в голосе заговорила Карагыз. — Раньше мужу моему голову морочила этой Менгли, жизнь мне испортила, а теперь сама его ждешь не дождешься, чтобы стать его женой!

Акгыз не растерялась под натиском обидных слов, как это случилось с ней ранее в доме Карагыз. Какая-то сила придала ей мужества, лицо ее просветлело и она спокойно смотрела на собеседницу.

Карагыз поняла это по-своему:

— Ах, ты, тварь бесстыжая! Сейчас я тебе покажу!

«Что за чушь она болтает? Зря Карагыз мучает себя, аж почернела вся…» — думала Акгыз, когда Карагыз вдруг железной хваткой вцепилась ей в волосы. Даже было удивительно, откуда столько сил берется в ее изможденном теле.

— Еще свежа земля на могиле моего сына! — кричала Карагыз. — Как ты смеешь, подлая тварь!

— Карагыз, родная, что с тобой? Что за муха тебя укусила? Я не понимаю, о чем ты говоришь? Побойся бога, наконец!

— Сделала мне гадость и еще стыдишь! — Карагыз, обессилев, опустилась на пол. — В чем я перед тобой виновата? Может, я тебе чем-то обязана?

Акгыз, положив голову на колени Карагыз, стала умолять ее:

— Если не милуешь меня, уважай честь Махтумкули! Он не будет нырять под одеяло жены брата, не позволит себе! Он не из таких!

Карагыз, истомленная неразделенной любовью к мужу, опаленная ревностью, оглушенная смертью Молла-бабека, и теперь терзаемая возможной женитьбой Махтумкули на второй женщине — потеряла сознание. Акгыз перенесла ее на постель, налила воды и хотела напоить. Присев у ее изголовья, погладила ее волосы, и потом, прижавшись своей щекой к ее, зашептала:

— Бедняжка ты моя, извелась от горя, исхудала, что беда с тобой натворила…

Через некоторое время Карагыз пришла в себя, открыла Глаза и увидела сидящую подле себя Акгыз. Попыталась оттолкнуть ее, но, почувствовав слезы Акгыз на своих щеках, опустила руку. И все-таки резко сказала:

— Убери руки!

— Ты не знаешь меня, Карагыз! Я слабая, но никогда не была подлой. Мне чужого не надо, чужое не сделает меня счастливой. Где-то под Мешхедом кизылбаши оборвали и сожгли крылья моего счастья…

Карагыз не удалось полностью унять свою злость, но ей было стыдно за себя. Она поднялась, стала приводить себя в порядок. Акгыз взяла косы подруги с вплетенными в них украшениями, переместила их ей на спину, на голову надела платок и, разглаживая складки, сказала:

— Ах, горе ты мое! Прямо рассудок потеряла. Значит ты