На Махтумкули похож почти не был, а скорее на мать. Черные глаза, нос и рот маленькие, как у матери.

С первых лет сын особенно привязался к отцу, прямо не отходил от него. Может быть, Моллабабек чувствовал, что долго не проживет? Старики говорят, что если ребенок привязывается к одному из родителей — это не к добру. Значит, или сыну, или отцу не суждено было прожить долго… Ах, зачем бедному дитя было рождаться на белый свет? Мужаться, мужаться… Как это все пережить?

Когда птенца у иволги возьмут,

Ужель она о нем стонать не будет?

Коль пери розу соловья сорвут,

Ужель о ней он тосковать не будет?

Коль джейраненка утеряет лань,

Кричит в ночи и в утреннюю рань,

И если бог ей скажет: «Перестань!» —

Но и тогда она молчать не будет.

Как смертных избежать сетей?

Нет от судьбы защиты у людей.

Фраги! Коль зверь тоскует без детей,

То человек ужель рыдать не будет?[79]

Караван опять двинулся в путь. Тяготы многодневного пути, тяжкие думы измучили поэта. Он с нетерпением ждал, когда над горизонтом появятся туманные вершины Балханских гор, не замечая, как портится погода. Тем временем с запада пришли бурые облака и нависли над караваном. Они напоминали дым пожарищ или мчащуюся с гиканьем в сплошном облаке пыли лавину вражеских всадников. Будто избрав караван в качестве своей жертвы, стихия налетела на него вначале с севера, потом с юга, и наконец с ужасающим воем обрушилась сверху. Смешались небо и земля. Бескрайний простор пустыни, открывшийся взгляду, сузился до пятачка, на котором стоял Махтумкули. Ни глаз, ни рта было открыть невозможно. Махтумкули вспомнил, что говорили бывалые люди: «Когда в песках бушует стихия — лучше всего лечь прямо где стоишь и укрыться с головой». Он хотел крикнуть предводителю каравана, что надо остаться на месте и переждать бурю, но тут как раз он услышал его голос.

— Держите все верблюдов! Пусть каждый держит одного! Упустим верблюдов — нам конец! — Было очевидно, что тот в совете Махтумкули не нуждался, он знал что делать в таких случаях.

Долго бушевала стихия, словно хотела приподнять огромные Каракумы вместе с песками и перенести на другое место. Махтумкули почувствовал, как он, стоя на месте, куда-то погружается. Он было подумал со страхом, что проваливается в колодец. Но нет. Просто песок из-под пог уносил ветер.

Махтумкули стоял, удерживая верблюда за узду. Он не знал, в каком состоянии были другие путники, но сам он чуть не падал. Верблюд, в обычное время животное смирное, тут стал брыкаться, жалобно стонать и словно обезумев, наступал на Махтумкули, который пытался его успокоить, не задумываясь над тем, слышен ли его голос. Верблюд не внял увещеваниям Махтумкули, и тогда Махтумкули принялся кричать на него, но тоже безуспешно. Верблюд будто уже был не верблюд, а страшный дэв, налетевший вместе с бурей.

Хотя Махтумкули и знал, что нельзя сходить с места, на котором стоишь, трудно сказать, сколько песчаных холмов он перевалил, как далеко он отошел от каравана, пытаясь удержать взбудораженного бурей верблюда. Полные песка глаза не различали ничего вокруг. Голова гудела, как полный кувшин. Вдруг что-то тяжелое придавило ему голову. Он не успел сообразить, что произошло, только вскоре он почувствовал себя легко, по телу распространилось приятное тепло, словно он лежал дома в своей постели и, немного поворочавшись, наконец нашел удобное положение. То ему казалось, что он сладко спит, то — что парит в небесах. Какое-то красное пятно возникает перед глазами, постепенно приобретает очертания человека… «Вроде Менгли» — думает он, но песок в глазах мешает разглядеть ее. Слышится женский голос, напоминающий о Гюльчахре… А потом и Менгли и Гюльчахра растворяются в желтокрасных языках пламени.

Губы Махтумкули почувствовали что-то прохладное, и он открыл глаза. Перед его взором все было густокрасного цвета.

— Горим! — прошептал Махтумкули и попытался встать. Глоток воды вернул его в сознание. Небо постепенно пожелтело, потом стало серым, а через некоторое время голубым и ясным. Махтумкули лежал, а над ним склонился предводитель каравана.

— Как верблюды? — встрепенулся Махтумкули.

— Все в порядке. Можно отправляться в дорогу.

… Вечером, перед закатом, над горизонтом появилась какая-то коричневая тень. Поэт было подумал, что это те самые бурые облака, которые приходили с бурей, а теперь ушли вперед. Но проводник поднял руки и крикнул:

— Эй, смотрите! Туда, впереди — это Большой Балхан!

Махтумкули был очень обрадован. Горюя о Молла-бабеке, он соскучился по Ибраиму, сердце стучало от волнения, словно он мог потерять и второго сына. Он чувствовал, как сильно соскучился по тем местам, где встречался с Менгли, где земля и сады благоухали нежным запахом Менгли. Он расстроился, увидев, что караван собирается на привал. Сердце рвалось вперед. Однако до Балхана оставалось еще немалое расстояние, и было совсем небезопасно пускаться в путь одному.

И снова колодец. Живущие здесь люди хорошо знали Карры-муллу и Махтумкули, так как были ближайшими соседями селений, расположенных на Балхане. Не так далеко отсюда селение Геркез, а дальше и Хад-жиговшан — родина Махтумкули. Все стремились пригласить поэта к себе в гости. Но Махтумкули, уставший от тяжелого дня, предпочел отдохнуть вместе с караваном. Однако кумли не отстали от него: освежевали барана, приготовили чектырме[80], угощали его бьющим в нос чалом и густым, хоть ножом режь, агараном[81]. Путники стали гостями кумли.

Махтумкули отвечал на вопросы, рассказывал о Хиве, Беседа велась непринужденно, не было споров, напряжения. Но сердечные раны вновь открылись, когда Махтумкули решил перед сном немного прогуляться, и он услыхал разговор лежавших на песчаном холме парней.

— Значит, жена его Менгли?

— Конечно!

— Нет, не Менгли!

— Говорю тебе, Менгли! Вот слушай:

В сад я пошел: рядом цвела сада царица.

Мне за нее с хитрым купцом не расплатиться.

Стонет в саду мой соловей — пленная птица:

Долго ль с огнем те лепестки будут играть?[82]

— Ну и что? Где же здесь говорится о Менгли? Так можно сказать о ком угодно.

Рок ополчил зависть и гнев — копья и луки!

Трус не пойдет с храбрым делить ратные муки.

Махтумкули с нежной Менгли после разлуки

В райском саду, как мотыльки, будут играть.[82]

— Вот