«Прав Дурды-Шахир, — думал Карры-мулла. — Но мне уже поздно писать об этом. Жизнь моя подходит к концу. Если я ошибался, исправить уже невозможно…» Грядущее выдвигало вопросы, которые пугали Карры-муллу, он чувствовал себя перед ними слабым и беспо-пощным. Терпение народа истощается, это становится очевидным.

Махтумкули не мог осуждать отца. Дурды-Шахир был не единственный, кто не был согласен с точкой зрения его отца. Дурды-Шахир упрекал его в том, что он поддерживал ханов и беков, а бедняков призывал не роптать против воли божьей. Ханы и беки, со своей стороны, упрекали его в том, что он разбаловал детей, обучая их чтению, вместо того, чтобы учить их владеть саблей. Упреки ханов и беков еще полбеды, однажды брат Махтумкули, Абдулла, высказался против отца. Махтумкули присутствовал при этом. Отец рассказывал сказки из «Тысячи и одной ночи», Махтумкули был готов слушать сколько угодно, хотя и стыдно было признаваться в этом. Он вообще любил сказки. Абдулла вошел на самом интересном месте. Он даже не спросил, какую сказку рассказывал отец, не взглянул на братьев, которые слушали с открытым ртом, и злобно пробурчал:

— Отец, когда же ты прекратишь рассказывать свои сказки?

— Сказки — прекрасная вещь, — смущенно сказал Карры-мулла, куда-то в сторону. — Они, если хочешь, украшение мира детей, его солнце и луна. Из детей без сказок вырастают люди, нищие душой. Отобрать у ребенка сказку — все равно что отнять детство.

— Прости, отец, но ведь если не обучать детей верховой езде, обращению с саблей, кто же будет защищать женщин и стариков? Кто встретит врага? — говорил Абдулла, переживавший, что ему не разрешают участвовать в набегах. — Наслушавшиеся твоих сказок дети завтра же лягут под саблями неприятеля или станут рабами, которыми будут торговать на базаре в Исфахане или Мешхеде. Не будут ли тогда эти дети проклинать того, кто кормил их сказками вместо того, чтобы обучить ратному делу?

Абдулла давно уже вышел из-под влияния отца. Довлетмамед знал это и никогда не пытался давать ему совета, если тот сам к нему не обращался. Но в этот раз он был задет:

— Сказка сказке рознь, Абдулла! Сказки, вобравшие в себя народную мудрость, очень поучительны! Они воспитывают уважение к матери и отцу, любовь к родной земле и мужество для защиты ее от врагов. Что тебе еще нужно?

— Нет, не лежит душа у меня к твоим сказкам. Не знаю… Посмотри на Махтумкули, на кого он похож? Маменькин сынок! Раньше я думал, что сказки рассказывают только женщины на ночь малышам.

Довлетмамед задыхался, у нега перехватило горло. С давних пор он мечтал написать сказку, но никак не получалось. А теперь он не может защитить от нападок сына сказки, рожденные народной мудростью, может быть, тысячу лет назад. Он считал сказку настоящим художественным произведением — где всегда есть борьба между добром и злом, правдой и ложью. И как бы могущественны ни были злые силы, добро всегда побеждает. Правда всегда торжествует. В этом ценность сказок, считал Довлетмамед. И рассказывать сказки не так-то просто. Здесь тоже нужен ум, воспитание…

— Сказки рассказывают не от скуки и не для того, чтобы убаюкать ребенка. Хорошая сказка воспитывает в ребенке добрые качества, — он внимательно поглядел на Абдуллу и сделал паузу. — Детская душа чиста как лист бумаги. Что на ней напишешь, то и останется. И нельзя эти души наполнять только ненавистью, саблями да щитами их тех лишь соображений, что мы должны обороняться от врагов. Ведь тогда мы воспитаем полчища кровожадных людей, от злобы которых сами и погибнем. Тропинки превращаются в дороги, а малые дети во взрослое человечество. Привольные степные дороги дышат жизнью, а от троп войны несет мертвечиной. Сам выбирай, что тебе по душе… Судьба человека проходит рядом с этими тропами. Как бы я хотел, чтобы у каждой тропы слышались колыбельные песни, детский смех, голос сказочника!

Абдулла нахмурился.

И еще одни случай пришел на память Махтумкули.

Абдулла был тогда неженатым юношей. Они с Махтумкули лежали под одним большим одеялом. Было раннее утро. Махтумкули разбудило ржание коня. Абдулла спал, повернувшись к нему спиной. Осторожно отворилась дверь, вошел человек, весь в белом, с белой бородой, с белыми, как снег, волосами. Он был похож на большую белую птицу. Он положил белую тряпицу на лицо спавшего Абдуллы. Махтумкули боялся, что старец заметит, что он не спит, и закрыл глаза. Теплая нежная рука будто погладила его по лицу. Неведомая сила подняла Махтумкули ввысь и пронесла над всей туркменской землей. Он так и не смог догадаться, кто был этот старец, похожий на большую белую птицу. Он будто бы соткан из белых волокон. «Сопи или пир[54], а может добрый дух, подумал Махтумкули. — Тогда зачем же он вложил в душу Абдуллы неуемное рвение?» Махтумкули не верил ни в привидения, ни в джиннов, ни в дэвов. И все-таки… «Почему я не схватил старика за руку и не спросил, кто он? Что он делал с Абдуллой?» Эти вопросы потом долгие годы не давали покоя Махтумкули.

А разговор, который сейчас ему пришел на память, произошел между ними позже. Абдулла снял от радости — ему только что предложили принять участие в набеге. Махтумкули всегда относился к брату с уважением, но не во восех вопросах с ним соглашался. И в этом случае он сказал:

— Тот, кто по своей воле берется за оружие, чтобы отправиться в грабительский набег, не лучше разбойника. И человеком он называться не достоин — это хищный зверь!

Абдулла смерил взглядом Махтумкули с головы до ног, будто впервые увидел его.

— Не знаю, откуда ты берешь такие слова. Ты забыл, что мы не отомстили за кровь кизылбашам? Кровь за кровь — вот разговор мужчины! — С этими словами Абдулла положил руку на плечо брату. — Мы идем, чтобы заплатить долг чести!

— Можешь обижаться, но ты не прав. Твои речи о крови мне не по душе, — решительно сказал Махтумкули. — Кровь есть кровь. И жизнь человека остается его собственной жизнью, и нельзя ее у него забирать, какому бы хана он не служил. Пусть даже человек будет чужой веры.

Абдулла нахмурился, он всегда хмурился, когда Махтумкули возражал ему. Он погладил усы, закусил нижнюю губу и, помолчав, сказал:

— Вот, значит, кого мы растим в нашем доме! Куда, интересно, такие мысли заведут? Кто будет защищать нашу землю, если все будут так думать? Вот такие много рассуждающие всегда трусы. Ни народ не могут защитить, ни себя самих.