class="p">— У тебя божий дар, да благословит тебя Аллах! — у Акгыз навернулись слезы радости.

— Не плачь, гелнедже, у меня сегодня самый счастливый день. — И Махтумкули стер ладонью слезы со щек Акгыз.

— И от горя человек плачет, и от радости. Не обращай внимания. Я плачу от гордости за тебя. Да благословит тебя всевышний!

Акгыз не подумала о том, дано ли ей право благословлять Махтумкули. Она просто хотела, чтобы дар Махтумкули не исчез.

— Впечатление у меня такое, Махтумкули, что ты прославишься как поэт, — задумчиво сказала Акгыз. — И мне кажется, судьба тебе пророчит быть не только поэтом Сонудага или гокленов… У меня такое чувство, будто я могу предсказать тебе, что все туркмены будут знать твои стихи!

Будто какая-то новая сила зародилась в душе Махтумкули. Пытаясь разобраться в новом мироощущении, он внимательно посмотрел на Акгыз, откуда это чувство? Но та сидела, не двигаясь. «Откуда это удивительное необъяснимое чудо, кто в меня вселил эту сказочную силу?» — думал Махтумкули. Но теперь знал одно: он никогда не будет слаб, за ним стоит великая сила. Больше не будет темных ночей, для него постоянно будет сиять светлая луна; в пустыне всегда для него найдется глоток воды; в одиночестве — спутник; в бою — сабля; в пути — конь; а вздумается ему взлететь в небо — найдутся и крылья!

Этой великой силой была поэзия — мечта и призвание Махтумкули.

Акгыз радовалась его стихам не меньше, чем он сам. Когда он ей читал стихи, ей казалось, что они рвутся у нее прямо из сердца. И вдруг она что-то вспомнила и сдвинула брови. Ей показалось, что он забыл самое существенное, то, что может быть решающим поворотом в его жизни.

— Послушай, ты же говорил, что поедешь учиться в Бухару, в Хиву, станешь ученым, и я радовалась… А теперь все по боку? Даром что ли говорят: ученый сын старше своего отца?

Махтумкули постоянно восхищал склад ума гелнедже. Она была не только красива, но чистосердечна и искренна. «Если бы у всех людей было такое сердце, как у Акгыз, — часто думал он, — в мире не было бы войн, не было бы насилия». Акгыз любили все соседи. Он часто слышал, как у них в оба говорили: «Вот такую бы сноху, как Акгыз». Душа у Акгыз была чиста, как у ребенка. Чужое горе воспринимала как свое, разделяла радости других людей. Такие, как Акгыз столь же редки, как колодцы с пресной водой в пустыне.

— О чем ты говоришь, гелнедже! Разве стану я отказываться от образования! Ученость и поэзия шагают рядом. По-моему, истинный поэт должен быть ученым, а настоящий ученый поэтом. Доля поэта — страдать вместе с народом, знать то, чего не знает народ, видеть больше, чем видит народ. Лишь тогда он сможет поведать людям о них самих и об их судьбах. Об их светлых судьбах, об их счастливой будущности. Лишь приумножив свою мудрость, сможет поэт вдохновить свой народ на борьбу за справедливость, лишь тогда сможет вдохнуть в людей веру в самих себя, веру в счастливую звезду! Разве не в этом долг настоящего ученого, гелнедже?

Не все поняла Акгыз. Но в одно она верила — в счастливую туркменскую звезду, о которой думал Махтумкули.

В этот момент над юртой, над дымовым отверстием, показалась ласточка. Она кружилась над юртой, будто готовясь залететь внутрь через дымовое отверстие. Акгыз испугалась, вскочила и замахала рукой, чтобы отогнать птицу. Акгыз была еще маленькой, когда мама ей рассказала о плохой примете: «Залетит ласточка через дымовое отверстие — значит кто-то умрет». Испугалась ли ласточка, или ей другое что помешало, только отлетела от юрты и закружилась теперь над домашней скотиной, что-то выкрикивая, будто сообщала нечто важное.

«Чего только не бытует в народе, — думал Махтумкули, одобрительно глядя на то, как Акгыз отгоняла ласточку. — Молодец, не дала ласточке залететь в юрту через дымовое отверстие. Но Акгыз это делает не задумываясь, наверно. Ведь еще в народе говорят, что если ласточка кружит над домашней скотиной — быть кровопролитию. «Устами народа…» Но от чего же пошли приметы, связанные с ласточкой? Неужто это так верно? Почему маленькая ласточка, предвещающая первые побеги зеленой травы, первые цветы… Сегодня, когда я написал мои первые стихи, она не торопится рассказать всему оба и Сонудагу эту радостную новость, а появляется как зловещий предвестник беды? Или же она все-таки наш друг, она предупреждает нас о надвигающейся опасности, о злых силах, противостоящих всему прекрасному, поэзии?..»

8

Песчаная степь простерлась от горизонта до горизонта. Караван то спускается в низину, то подымается в гору. Всюду одинаковые песчаные дюны, заросли саксаулов… На верблюде или верхом на лошади можно пересечь Каракумы за месяц пути. «Ни один народ не владеет таким огромным пространством. Что же еще нужно туркменам?» — думал Махтумкули, покачиваясь на лошади. И сам же ответил на свой вопрос: «Самого главного не найти на этой земле — правды. Как бы ни была велика туркменская земля, какой от нее прок без справедливости. Ведь духовный мир человека заключен не в размерах земли, а в правдивости мыслей и чаяний».

Он огляделся. Вдали высокий песчаный холм, над его вершиной остановилось солнце. Песок до холма будто золотой. Махтумкули смотрел на это, как если бы впервые созерцал мир. А за холмом неведомая жизнь.

Когда Махтумкули ехал учиться в Хиву, в цокоте копыт он слышал одно — «Менгли!». Теперь же и цокот копыт, и песня жаворонка, и блеяние ягнят и козлят на водопое напоминали ему не только Менгли, но и Гюльчахру, девушку, похожую на нее. Он попытался достать из хурджуна книгу Гюльчахры, но никак не мог найти. Книга была маленькая, в обложке из заячьей кожи, в которой были стихи жившей восемьсот лет назад поэтессы Рабыга-ал-Адабийа. И он опять про себя восхитился тому, что Гюльчахра собрала у себя дома такие замечательные книги. Он вспомнил дни, когда впервые проснулся в нем собственный интерес к книгам…

Двери в юртах были распахнуты. Не только люди, но и предметы домашнего обихода, пропахшие за зиму дымом, вдыхали весенний воздух. Дышали весной кошмы, одеяла, матрацы, ковровые торбы и чувалы.

Солнечные лучи попадали в юрты через дымовые отверстия. Вместе с солнцем они совершали круг, по очереди ощупывая запыленные вещи и указывая их ветру. Птицы своим щебетанием будто ободрили эти прокопченные юрты, осевшие от страданий людей, живущих в них.

Махтумкули был так увлечен чтением, что даже не выходил на улицу, чтобы