задумался: «Смотри-ка, все ты хочешь предусмотреть. Хвала твоему уму и благоразумию! Жена брата не просто клад, а несметное богатство! Совершенно правильно, чтобы я не растрезвонил в народе имя девушки с родинкой. Пусть для меня она зовется Менгли! Много девушек носит это имя. Но для меня только одна. Моя Менгли!»

— Что задумался? — спросила Акгыз, вровень с Махтумкули направляя своего коня. — Или мои слова тебе не по душе? Я ведь думаю о ее добром имени…

— Гелнедже, разве я пойду тебе наперекор? Ты такое дело для меня сделала, когда пригласила попеть для девушек. Ты столько счастья мне подарила! Благодаря тебе я встретил девушку, достойную стать венцом моих мечтаний. Конечно же, пусть она зовется Менгли. Это имя ей очень к лицу.

Акгыз была рада, что Махтумкули согласился с ней. Приблизившись к нему вплотную, она оглянулась и посмотрела по сторонам, как будто их могли услышать:

— Ее зовут…

— Как? — переспросил Махтумкули, раздосадованный тем, что не расслышал; и наклонил голову еще ближе к Акгыз. Она повторила. Махтумкули закричал что было сил:

— Менгли! Моя Менгли! Моя несравненная! — И хлестнул коня. От неожиданного удара и крика конь взвился на дыбы, заржал, и стрелой полетел вперед. — Эй, горы, слышите? Менгли моя, моя!

Акгыз понимала его.

7

Эта весна была особенно ясной и звонкой. Песни пели не только птицы. И арыки, и родники, и высокие белые тополя, и плакучие ивы с нависающими, как перевернутые колосья, ветвями, и шелестевшие листья чинар были наполнены музыкой. Уже никто не помнит, кто посадил здесь тополя, на которых появились серебристые листки, кто посадил абрикосовые деревья с золоченными веточками и огромной кроной.

Арыки, зимой скованные льдами, а в обычное время блистающие зеркальной поверхностью, словно с цепи сорвались Они были похожи на знавших седла необъезженных лошадей. Полярная звезда и луна в холодном величии, так хорошо сочетавшиеся зимой с замерзшими арыками, перестали понимать друг друга.

Никогда еще Акгыз не видела такой весны, а может раньше ей просто было не до того. Ей казалось, что этой весне не будет конца и после нее не наступит знойное лето. Она не хотела верить, что цветам суждено увянуть, а зеленой траве высохнуть.

Хотя Акгыз и шла по тропинке к арыку, туфли ее намокли от росы, скопившейся на стеблях мелких растений вдоль дороги. Все кругом было усеяно ромашками, маками, тюльпанами, клевером.

— Мы мало обращаем внимание на цветы, — думала Акгыз, — для одних людей это просто красивая поляна, другие сюда пригоняют пасти скот.

Мать Акгыз много знала о природе и постоянно рассказывала дочери:

«Когда начинает цвести абрикос, прилетают аисты; когда цветет карагач, приходит новруз[51]». И другие приметы она знала: «Ранней весной дожди к добру, поздней весной дожди — быть беде». Мать Акгыз умела предвидеть будущее, предсказывала события, перемены в погоде. Могла сказать, когда наступят холода, когда пойдет снег — она объясняла это тем, что просто зорко наблюдала природу и следила за полетом птиц и их приземлением… Акгыз вспомнила о предсказаниях матери прошлой ночью, разглядывая яркую луну на чистом небе. Ущербная луна, полумесяц острыми концами вверх — к хорошей погоде. А если полумесяц одним концом был обращен к земле — быть ненастью. Этой ночью полумесяц обоими концами упирался вверх в небо. Примета оправдалась. Утром на фоне серых облаков, застилавших только что проснувшееся солнце, появилась радуга. Акгыз сразу обратила внимание на окраску радуги. Мать говорила: «Если зеленый ярче, будет большой урожай, если ярче желтый — будет год голодный, будет много хвори». В радуге, появившейся на востоке, преобладал зловещий желтый цвет. Акгыз не поверила глазам. Крепко зажмурилась и опять открыла, но желтый цвет ничуть не сократился, а наоборот, расплываясь, увеличивался. Не желая больше глядеть, как радуга целиком превращалась в желтую дугу, она присела у арыка, опустила руку в воду, прислушалась к шороху листьев… Кругом стоял гомон птиц, будто они наперебой стремились что-то рассказать Акгыз, но язык их был ей неведом. Рядом заливался скворец, и его песня навеяла ей случай давно минувших дней.

Махтумкули был тогда еще не женат. Карры-мулла, встав спозаранку в тот летний день, куда-то уехал. Ай-сулув присматривала за домашним скотом. Махтумкули сидел в юрте, всматриваясь куда-то вдаль, временами что-то записывал в лежащий перед ним лист бумаги, постель была еще не убрана. Что-то запишет и опять всматривается вдаль… Будто пытается что-то рассмотреть на высоком гребне Сонудага. Одновременно вроде с кем-то беседует. Но рядом никого нет. «Может позади меня кто-нибудь стоит?» — подумала Акгыз и оглянулась: никого. «Не повредился ли его рассудок?» — забеспокоилась она. И тут Махтумкули, не открывая глаз от видневшейся над туманом вершины Сонудага, заговорил:

Вершины горные: туманы там и тут,

Морского ветра вой среди высот Гургена[52].

Когда промчится дождь, — безумствия, ревут

Потоки мутные вспененных вод Гургена.

Леса густые там: по берегам тростник,

Красавец в серебре блестит живой цветник,

Там серая овца, конь белый, черный бык,

Там буйвол есть и тур: обилен скот Гургена.[53]

Махтумкули не заметил, как к нему подошла и присела рядом Акгыз. Произнося последнее слово, он взмахнул рукой, а Акгыз схватила его за руку:

— Махтумкули, у тебя жар?

Он опять не обратил на нее внимания или не заметил. Его взгляд был устремлен вдаль. Тогда она потянула его за руку:

— Махтумкули, в здравом ли ты уме?

Махтумкули посмотрел на нее, но ничего не сказал. Акгыз была напугана его видом: потухший взгляд, изможденное, как у тяжелобольного, лицо, потрескавшиеся губы, как у измученного многодневной жаждой человека.

— Что происходит с тобой?..

Вдруг Махтумкули встрепенулся, взволнованно схватил Акгыз за плечи:

— Кто тебя напугал, гелнедже? Что случилось?

У Акгыз от страха потемнело в глазах. А Махтумкули, убедившись, что повода для беспокойства нет, вновь спросил:

— Что тебя напугало, гелнедже? Ну, говори!

— Ты… — шепотом сказала она.

— Я? Я писал стихи, — и он начал обмахивать бумагой ее лицо. Постепенно страх у нее сменился любопытством. — Хочешь, почитаю? — и он стал читать. От удивления у Акгыз округлились глаза.

— Да у тебя божий дар, Махтумкули! Ты настоящий поэт! — она обняла его. — Я никогда еще не слышала стихов, написанных таким образом. И на понятном туркменском языке, так, как мы говорим… Разве так можно писать?

— Ну, конечно же! Я-то считаю, только так и надо писать, чтобы всем туркменам было понятно. Чтобы можно было их петь!