столько прекрасного, создал так мало людей, которые способны видеть прекрасное?»

Махтумкули отложил дутар. Пока играл и пел, он наполнил огромный мир, окружающий Гюльчахру, поэзией и чувством, все кругом как бы родилось заново.

Когда Махтумкули ушел, старик тяжело вздохнул и сказал с горечью:

— Народ, в котором рождаются такие молодцы, обретет счастье.

Старик не постеснялся при дочери хвалить молодого человека, приехавшего из дальнего края.

А Махтумкули продолжал парить в небесах и в ушах у него звучал голос Гюльчахры. Музыка, сорванная ее пальцами со струн дутара, разливалась в вышине, над вершинами гор, над садами, над реками, над степными просторами. В дочери зергара[32] Махтумкули увидел большого поэта. Ее стихи были необыкновенные. Но ведь не только в стихах дело… Гюльчахра как будто стала необходима Махтумкули: он только ушел, а чувствовал, что опять хочет видеть ее.

Теперь в келье медресе Махтумкули не находил себе места. Ему здесь стало тесно и душно. Его мечта осталась за стенами Ширгази. Хива превратилась для него в Гюльчахру. И прежде бывало, что переполнявшие его душу чувства печали или радости находили выход в стихах. Так случилось и сегодня:

Твоя слава достигнет восточных вершин,

Ты — высокий кальян, тонкогорлый кувшин,

Искрометный прозрачный индийский рубин,

Всех рассудка лишаешь ты вдруг, красавица![33]

3

У входа в юрту часто можно было видеть пару горлинок, которые подбирали просыпанные зерно и крошки. Акгыз старалась обходить их, чтобы не спугнуть. Но сегодня она видела только одну птицу. «Они всегда были вдвоем, ворковали, где же вторая?» Акгыз окинула взглядм округу, но не нашла второй горлинки, сколько ни всматривалась. А та единственная, что была перед ней, наклонила голову набок и смотрела на Акгыз, будто искала сочувствия. Акгыз стояла в замешательстве, не зная, чем помочь птице. Тем временем из овчарни появилась кошка, облизывающая усы. Внезапная догадка мелькнула у Акгыз, она пробежала несколько шагов до овчарни и увидела там разбросанные серые перья. «Кто же это был, он или она? — подумала Акгыз. — А эта, несчастная, будет теперь ходить, как я, неприкаянная. Мы теперь с ней остались две одинокие… Ни человеку, ни птице нет спасения от хищников».

Двое верховых были уже так близко. От чего она так волнуется? Карры-мулла закашлял, она опять зашла в юрту. Сердце ее рвалось наружу, гулко стучало. Нет, Акгыз заставила себя сесть под чувалом[34], висящем на стене. Такой же точно чувал висел напротив. Прежде, еще до ухода Абдуллы, на ковровой торбе над ним висела сабля. Ножны в верхней части были украшены золотистыми узорами.

— Это не простая сабля, — говорил Абдулла. — Это дамасская сталь.

А теперь ни сабли, ни Абдуллы. Абдулла всегда носил ее на поясе, а ночью клал под подушку. Акгыз быстро привыкла к этому: каким мужественным он ей казался!

Как-то раз Абдулла заметил синяки на щеке жены и пришел в ярость.

— А ну говори, что за синяки у тебя?

Акгыз покраснела и опустила голову. Абдулла крепко схватил ее за руку и усадил. В тот момент Акгыз впервые почувствовала силу его рук.

— Больно же…

— Я тебе задал вопрос!

— Во снё я неловко повернулась и ударилась об эфес твоей сабли. Было так больно. Чуть не вскрикнула, едва удержалась. Ты ведь спал — я могла тебя разбудить…

Абдулла от души рассмеялся.

— Ну, и неженка мне попалась! Того и гляди, еще скажешь, что обрезалась об саблю в ножнах!

Нет теперь ни той сабли, ни Абдуллы. Как-то Човдур-хан повесил над чувалом другую такую же саблю. Через некоторое время зашел к ним Махтумкули. Почему-то вдруг Акгыз захотелось посмотреть, как сабля будет выглядеть у него на боку.

— Махтумкули, а ведь ты уже настоящий мужчина…

— Что, гелнедже, — улыбнулся Махтумкули, — хочешь сказать, женить пора?

— А что? Так и скажу!

Акгыз взяла саблю и привесила ее к поясу Махтумкули.

— Как раз! Настоящий джигит!

Махтумкули думал, что она шутит и хотел снять саблю. Но Акгыз схватила его за руки.

— Ты уже не мальчик! Уже год, как ушел твой брат, и ничего о нем не слыхать…

Теперь Махтумкули стало понятно, почему Акгыз повесила на него саблю. А Акгыз глядела на него, будто впервые видела: «С этой саблей, как он похож на Абдуллу!»

Махтумкули, хотя и чувствовал себя неловко, саблю не снял, чтобы не обидеть Акгыз, и направился к выходу. Акгыз с гордостью смотрела ему вслед. А потом, когда он уже вышел, спохватилась, будто с этой саблей она его отправила на погибель. Она живо себе представила, как враги его окружают и убивают. «Что мне такое втемяшилось в голову, зачем я ему саблю навязала?»

— Махтумкули, вернись!

Она сама испугалась своего голоса. Кричала будто не она, а другая с истерзанной душой. В этом крике рвалось наружу все отчаяние, которое она пыталась сама от себя скрыть.

Махтумкули не услышал ее. Или сделал вид, что не слышит.

Только ночью, когда он спал, Акгыз вытащила у него из подголовья и отнесла к себе саблю.

«Хлебнул он горя с юных лет… Говорят, люди рождаются, чтобы страдать. Какая правда в этих словах! Если кому судьба подарит счастье, пожалуй, больше всех заслужил его Махтумкули. Ни гоклены, ни иомуды лучшего поэта не знают. С юных лет истерзана его душа…»

4

Махтумкули считал своей заслугой, что он противостоял некоторым обычаям. Иные едва оперились, и подавай им сразу двух, а подчас трех жен. Кто назовет это любовью? Разве любовью к собственности. Или жадностью. Подобным образом мыслят ханы и беки, движимые жаждой к захватам и обладанию. Только для простых людей ханские забавы оборачиваются несчастьем.

Махтумкули не хан и не бек, но все его знают. И много девушек думает о нем. Но сердце Махтумкули вместило только одну. Имя ей — Менгли! Ослепила его глаза красота узбечки Гюльчахры, голос ее заставил трепетать его сердце, душа его ликовала от ее стихов. Но сердце было занято. Гюльчахра стала для него близким человеком. Как сестра? Нет, ближе. В народе говорят, самый красивый цветок — гордость земли, самая красивая девушка — гордость народа. Все лучшее в Хиве, вся мудрость стала ему необходима. Каждое утро он просыпался от звуков ее дутара, которые впитали лучи солнца и певчие птицы.

Сегодня Махтумкули был разбужен дивной мелодией, которую слышал еще мальчиком. Волшебная колыбельная — ее пела ему мать. Шорохи ветра, шелест колосьев, переливы птиц — напоминали задушевную сладкую музыку детства. Напев