сдвинул брови, и на лице отобразилось страдание. Видимо, он вспомнил ясаулов с палками в руках.

— Неизвестно, что бы с тобой было, — сказала его жена, если бы этот добрый человек не подоспел на помощь.

Глаза старика просветлели, губы разжались, обнажив белые зубы. Может быть, удивление, что в его родной Хиве, где люди боялись прийти на помощь, прятались в своей скорлупе, притворяясь, что ничего не замечают, — удивление, что нашелся добрый человек, который попытался ему помочь, придало ему силы и он спросил:

— Кто ты будешь, сынок?

Махтумкули обрадовался, что старик заговорил.

— Туркмен я, дедушка.

— Конечно, как же иначе…

Старик опять закрыл глаза, но дочь поднесла ему воды и, пока он пил, бросила короткий взгляд на Махтумкули. В ее глазах сквозила нежность, и поэт почувствовал, что его лоб покрывает испарина и он не может оторвать глаз от девушки, столь похожей на Менгли: грезы смешались с явью — перед ним находилась реальная девушка, девушка его мечты. От воды старику стало легче и он шумно вздохнул. Махтумкули смутился, отвел глаза и опустил голову.

— У нас в Хиве безобразий с каждым днем все больше, — начал старик. — И виноваты в том мы сами, сынок. Если бьют меня, прячется сосед, если забивают до смерти соседа, прячусь я. Мы все разобщены, мы все жертвы. Если бы можно было объединиться, сплотиться… Никто к этому не готов, и это больнее и горше, чем палочные удары.

Да, Махтумкули это прекрасно знал. «Так ли уж надо избивать людей палками и рубить саблями, чтобы они поняли преимущества дружбы? — думал Махтумкули. — Почему люди стремятся держаться дальше от чужой беды?» И не находил ответа на эти вопросы.

— Из какого племени туркмен ты будешь, сынок? — спросил старик, откашлявшись. Ему тяжело было говорить, он задыхался, хрипел. Махтумкули еще больше смутился от жалости и растерянности, не зная, чем бы сам мог еще помочь старику. Девушка стала омывать отцу спину, она видела, как ему тяжело было говорить, но не просила его замолчать, может быть, ей хотелось услышать, что расскажет о себе гость.

— Из гокленов я, — сказал Махтумкули. Девушка смотрела на него, как будто ждала продолжения. И тогда он сказал:

— Меня зовут Махтумкули.

— Значит, вы тот туркмен, про которого говорят «Девочку Алмахан спас?» — спросила дочь старика. Глаза ее весело блеснули. И Махтумкули удивился смелости узбечки.

— А не путаете ли вы меня с кем-нибудь другим?

Похожая на Менгли девушка придвинула ближе к Махтумкули блюдо с фруктами. Ее прекрасные волосы, ниспадающие на упругую девичью грудь, удивительно сочетались с шелковым платьем. До сих пор Махтумкули не мог отличить ее от Менгли. Ему казалось, что Менгли переоделась в узбекское платье и испытывает его верность. «А, может быть, все красивые, нежные девушки похожи друг на друга», — подумал Махтумкули. Девушка прервала его мысли:

— Ясаулы хана хотели забрать шестилетнюю дочку бедняка, не сумевшего выплатить налоги. Туркмен по имени Махтумкули пожертвовал своего коня ради спасения бедняжки…

Махтумкули улыбнулся, склонил голову. А девушка, похожая на Менгли, положила руку отцу на лоб и продолжала:

— Хивинцы очень часто говорят об этом случае. Люди не забывают ни зла, ни добра. Своими глазами мы убедились сегодня, что за человек Махтумкули.

Поэт уже собирался уходить, но похожая на Менгли девушка и ее отец задержали его. Да и сам Махтумкули был непрочь посидеть еще, хотя он смущался, слушая о самом себе. Людям в этих краях очень не хватало доброты: естественное проявление человеческого участия становилось легендой, передаваемой из уст в уста. Добрый поступок блестел, как алмаз, упавший на грязную землю.

Девушка хотела поведать Махтумкули, что она уже многое знает о нем, что она слышала его стихи и некоторые запомнились ей. Она только не знала, как ска-зать об этом. Наконец, улучив минуту, когда Махтумкули не смотрел на нее, она запела:

Фраги! Здоровье — дар неоценимый,

Хоть юность, как весна, неуловима.

Десятилетья счастья мчатся мимо

Но не пройдет несчастный год никак.[22]

Махтумкули был наверху блаженства. «А что, если эту милую девушку тоже зовут Менгли? — подумал он. — Ее пение, голос… Так поет Менгли».

— Хоть, сынок, и говорят в народе, что свою дочь только дурак хвалит, но не обессудь… — начал старик неуверенно, но, когда Махтумкули сделал ободряющий жест, продолжил с большей смелостью: — Дочку нашу зовут Гюльчахра. Баловали мы ее с детства. Вдруг возьмет, стихи начнет читать пли запоет… Мать очень боится. Времена нынче неспокойные. А для поэта и певца в особенности.

Теперь Махтумкули стало понятно, почему эта девушка, столь похожая на Менгли, нашла дорогу к его сердцу. Он бывал в Мерве, Бухаре, на афганской земле. Но не встречалась ему еще девушка-поэт. Он знал, что в Мерве во времена Низами Генджеви жила поэтесса Мехсиет, даже был знаком с ее стихами, читал ее рубаи. Но до сегодняшнего дня ему не случалось вот так встретиться с живой поэтессой, в ее доме и слушать стихи из ее уст. Он не мог оторвать глаз от Гюльчахры, хотя и было ему неловко перед ее родителями. А Гюльчахра остановила свой нежный взгляд на Махтумкули и запела:

Три дерева на высоте растут,

Но им соединиться невозможно.

Огромный камень, тяжкий, как верблюд,

Поднять одной десницей невозможно.[23]

Прекрасная мелодия растрогала Махтумкули. Чем звонче лился голос Гюльчахры, тем больше горбился Махтумкули. А Гюльчахра чувствовала себя все смелее и увереннее. Она уже давно полюбила имя Махтумкули. Она думала: «Махтумкули отважнее сказочного героя. Не каждый вынесет, что он вынес. Рано лишился материнской ласки, потом разлука с Менгли… Два брата, пропавших без вести… Сам прошел через плен и рабство… Вот где мужество! Не потому ли он так добр, что ему уже пришлось испить до дна горькую чашу жизни? Ах, Махтумкули! Сколько ты пролил слез!»

Говоря: «Людской язык

Празднослов и клеветник,

И кипят земных владык

Черные дела», — я плачу.

Так, Махтумкули, ты прав:

Плоть безумна, мир лукав.

Говоря: «Мне в грудь запав,

Скорбь гнездо свила», — я плачу.[24]

Гюльчахра сидела, перебирая струны дутара: «Ведь и у нас был свой поэт Дурды Шахир. Только он не принимал так близко к сердцу страдания народа. Махтумкули тоже не мог бы быть придворным поэтом. Сколько раз персидский хан зазывал поэта