Вначале он молчал, потом закашлялся и кашлял довольно долго, затем принялся теребить бороду, что он всегда делал, когда еще не знал, что сказать или что предпринять.

— Ох-хо-хо, ну и времена настали: людей воруют, как вещь какую… — произнес он наконец, тяжело вздохнув. — Какие только кощунства не совершаются на свете, и молчит, бездействует карающая десница всевышнего!..

— Как мне добраться до нашего аула, дедушка? Подскажите, пожалуйста, помогите! — взмолилась девушка.

— Утро вечера мудренее, доченька, — ушел от прямого ответа Сапбы-ага. — Времени у нас достаточно, подумаем, решим, что и как делать…

В ту ночь мы узнали имя девушки, доставившей нам немало волнений и хлопот, воспринятую мной как девушка-змея из сказки старого чабана.

Звали ее Айджамал, что значит: «Луноликая». Она в самом деле была прекрасна, как небесное светило и полнолуние. Еще одно располагало меня к девушке ближе, чем остальных: у моей сестренки тоже имя начиналось с приставки «Ай» — луна: Айгозель.

«Айджамал, Айгозель», — думал я и у меня странным образом теплело в груди и новая наша знакомая казалась мне почти что родной…

Айджамал легла спать в шалаше, а мы устроились под открытым небом. Опять мне долго не удалось уснуть. Вчера, позавчера, понятно, меня одолевали смутные страхи, а что мешает сегодня?

Мешали мне, если честно, мысли об Айджамал. И чем больше я о ней думал, тем роднее она мне становилась. Мне казалось: закрою глаза — забуду ее образ… Порою я переставал верить, что она лежит, спит в каких-то нескольких шагах от меня за шаткими стенами нашего шалаша. Казалось, все, что произошло со мною в эти дни — происходило во сне.

Еще мучила меня мысль о том, что при первых встречах с ней я испугался. Она могла подумать, что я не мужчина, а последний трус, мозгляк и тряпка. А я вовсе не хотел, чтобы у нее сложилось обо мне такое представление.

К слову, в ту ночь не только я мучался от бесонницы. Рядом со мной лежал Таймаз. Хотя он старательно пытался представиться спящим, я чувствовал, что он тоже не спит: то горестно вздохнет украдкой, то заворочается слишком энергично для спящего, то засопит шумно. Видно, тоже думал об Айджамал. «Да разве можно не думать о ней? Она, наверное, не выходит из головы и Сапбы-ага, и Базара!» — решил я и горделивое чувство переполнило меня: как-никак первым обнаружил ее я, а не кто-нибудь другой!

А Айджамал и дела не было ни до кого. Спала себе спокойно в шалаше, полностью доверившись нам, уверенная, что при необходимости мы защитим ее как свою сестру и дочь. Только вскрикивала испуганно время от времени. Наверное, давали себя знать пережитые ужасы…

Проснувшись утром, я первым делом заглянул в шалаш, надеясь увидеть Айджамал. Но ее там уже не было. Отсутствовали на коше и Сапбы-ага с Таймазом.

Я встревожился не на шутку. Куда она могла деться?

Понятно, Сапбы-ага и Таймаз чуть свет погнали отары на пастбище. Не могли же они взять девушку с собой пасти овец? У них и так есть помощники. К тому же это небезопасно для Айджамал…

Не теряя времени, я побежал разыскивать Сапбы-ага и нашел его с отарой, как обычно, вблизи гребенчуковых зарослей. Старый чабан по одному моему виду понял, что меня волновало.

— В таком деле нужна осторожность и осторожность, мой верблюжонок, — сказал он, успокаивающе погладив мне голову. — Любой промах смерти подобен. На заре, пока вы еще спали, я отвел девушку обратно в гребенчуковые заросли. Там, я решил, она будет в безопасности. Оставил ей хлеб и воду, чем укрываться… — Сапбы-ага оценивающе оглядел меня: — А завтра… завтра ты отвезешь ее в наш аул. Так будет безопаснее. — Помолчав, нахмурился, кивнул в сторону холмов, за которые вчера умчались дезертиры. — А с этими волками… мы еще рассчитаемся. Не дадим им поганить наши степи.

Я попытался представить себе Айджамал, прятавшуюся в густых зарослях гребенчука, где за каждым кустом могла таиться опасность для ее жизни от змей, скорпионов, тарантулов, и сердце мое сжалось от жалости и страха за нее, от бессилия помочь. Ах, скорее бы настало завтра и я смог бы отвезти ее в аул!

В то время меня вовсе не радовала мысль, что Айджамал покинет наш кош. Мне хотелось, чтобы она оставалась здесь, рядом со мной, могла радоваться восходу и заходу солнца, любоваться буйным цветением песков, пасла овец…

Мне казалось, что стоит ей покинуть наш кош, как все тут вокруг поблекнет, потеряет свои краски, станет невыносимо скучно жить. «Если бы ей не захотелось пасти овец, могла бы сидеть на коше, — думал я, сам отлично понимая, насколько пусты мои мечты. — Я бы приносил ей юва-елмик[13]. Может, она еще не пробовала дикую морковь — косик, я бы ей его сколько угодно натаскал. Постарался бы поймать зайчонка, если повезет — даже козленка джейрана. Ах, если бы она могла отказаться возвращаться в аул, могла заявить, что хочет остаться с нами. Вот было бы здорово!»

День длился нескончаемо долго и скучно, я уж даже перестал верить, что когда-нибудь настанет вечер. Наконец наступили сумерки и Сапбы-ага привел Айджамал на кош. Но напрасно, оказывается, я ждал вечера, надеясь, что буду сидеть вместе с девушкой в шалаше, любоваться ее луноподобным ликом. Не тут-то было. Едва явившись на кош, Айджамал, несмотря на протесты Сапбы-ага, затеяла стирку. И закончила перед тем самым, как ложиться спать…

Утро следующего дня выдалось пасмурным. На востоке солнечный диск еле проглядывался сквозь густой молочно-серый туман. Степные птицы приумолкли, какая-то тревожная тишина окутала землю.

Собирались мы в дорогу молча. Сапбы-ага дал нам самого сильного и здорового верблюда, навьючил на него два мешка с едой и водой: «Мало ли что может в дороге случиться? А останется, не беда, в ауле пригодится».

Когда мы взобрались на горб верблюда, готовые тронуться в путь, Сапбы-ага сложил ладони вместе и сказал:

— Препоручаю вас воле всевышнего. Счастливого пути, дети мои. Езжайте смело, ничего не бойтесь. Правда кривду всегда насмерть укладывала. — Тут он строго посмотрел на меня: — Дорогу ты знаешь, мой верблюжонок, вся ответственность на тебе…

Тут мне показалось, что голос старого чабана дрогнул, что он беспокойно оглянулся по сторонам. Еще бы, ведь он теперь отвечал за судьбу не только неизвестной ему доселе девушки Айджамал, но и за мою. А подлые дезертиры, не гнушающиеся никакими преступлениями, могли выскочить в любой миг