плохого с нами не может случиться. Вы сами видите: волки не беспокоят нашу отару. Шакалы вон воют-надрываются, а близко и сунуться к нам не смеют. А все это она, чудо-змея! Она служит нам щитом от всяких бед. Потому вы спите спокойно, ничего не бойтесь.

Но слова старика нисколько не могли теперь успокоить меня. Еще долго ворочался я с боку на бок, не смея сомкнуть глаза, и в каждом шорохе мне мерещились змеи, одна страшнее другой.

Только под утро, видно, я смежил веки, сморенный усталостью, да и спал вроде недолго. Проснулся, а Сапбы-ага уже угнал отару, пожалел, наверное, будить, видя, как я сладко сплю.

Я поспешно сунул в карман кусок лепешки, взял в руки свой рабочий инструмент — длинную тутовую палку. Наша собака, увидев мои приготовления, затрусила в сторону холмов, изредка оборачиваясь назад и призывно помахивая хвостом. Она словно предлагала мне поторапливаться. Я и заспешил за ней.

Если не собака, мне бы, конечно, ни за что не найти отару: Сапбы-ага снял с шеи козла-вожака колокольчик, опасаясь привлечь внимание нечистых на руку людей, которые с некоторых пор объявились в наших песках. Говорили, что это люди, бежавшие с фронта, дезертиры.

Неотступно следуя за собакой, я вскоре увидел нашу отару. Она паслась совсем близко к гребенчуковым зарослям. Сам Сапбы-ага лежал в тени большого гребенчука, отдыхал. А рядом расположилось что-то черное и продолговатое. Уж не змея ли черная припожаловала к нему, подумал было я, но, слава богу, это оказалось всего-навсего овечьей шубой старого чабана, с которой он никогда не расставался.

— Сейчас овец надо держать поближе к гребенчуковым зарослям, — пояснил Сапбы-ага, когда я подошел к нему. — Если они поедят солоноватых стеблей гребенчука, у них появится аппетит. Да и человеку полезно быть поближе к благословенным зарослям. Ведь это такая благодать, когда расцветает гребенчук!

Я опустился рядом с Сапбы-ага. Под гребенчуком было мягко, словно кто-то расстелил здесь пушистую кошму. Сухие, гибкие прутья мягко пружинили под ногами.

Собака наша улеглась неподалеку от нас и тотчас уставилась на гребенчуковые заросли, словно видела там что особенное. Мне опять стало не по себе и я с беспокойством оглянулся по сторонам.

— Мой покойный дедушка всегда учил меня смотреть, как цветет гребенчук, — продолжал Сапбы-ага, не замечая моего волнения. — Он говорил, что среди цветов гребенчука бывает одни особенный, ни с чем не сравнимый цветок. Кто сумеет увидеть его среди тысячи других, тот станет самым счастливым человеком на свете.

— А вам не приходилось его видеть?

— Увы, — покачал головой старик. — В молодости не довелось. А теперь уже глаза совсем не те, мой верблюжонок. А вот ты еще сможешь его увидеть. И не думай, что не опознаешь его, нет. Он особенный и ты непременно опознаешь его, стоит только увидеть.

— Его надо просто только увидеть или нужно сорвать и носить с собой?

— Срывать его ни в коем случае нельзя. Стоит до него дотронуться, он загорится. С ним вместе может сгореть и сам человек!

Вот так дела! Послушаешь Сапбы-ага — не знаешь, что и делать.

После ночных его рассказов, эти гребенчуковые заросли казались мне средоточием ужасов, и я был готов обходить их за сотни верст. А сейчас, как только он поведал об особом цветке, меня так и потянуло углубиться в гущу зарослей.

— Растут еще где-нибудь подобные заросли? — поинтересовался я.

— Мир велик и многообразен, мой верблюжонок. — Сапбы-ага с любовью погладил ствол гребенчука. — У каждого края — свой гребенчук, у каждого человека — свое счастье. Только мне кажется, нигде в мире нет более вольготного, радующего душу простора, как у нас. Здесь и гребенчук, и саксаул полезны и прекрасны, и песок мягок и золотист, и такыры тверды и необъятны. Жить нам только и радоваться, мой верблюжонок!

Однако, как бы то ни было, мне не удалось до конца перебороть в себе страх, уже однажды зародившийся в душе. Едва лишь Сапбы-ага направился к кошу, оставив овец на мое попечение, я сразу погнал отару подальше от гребенчуковых зарослей, к песчаным холмам.

Мне казалось, чем быстрее я покину эти места, тем лучше.

Особо торопить овец тоже было нельзя. Хотя окот в основном уже и кончился, но еще то тут, то там можно было услышать блеяние ягнят, только что появившихся на свет. Вон, одна овца так и осталась стоять в чаще гребенчука. Что её туда занесло, проклятую? Не могла пастись со всеми на открытом месте?

Овца, глядя вслед за удаляющейся отарой, жалобно блеяла, словно прося, чтобы не оставили ее здесь одну. А я никак не наберусь храбрости подойти к ней. Кричу ей издали, зову, а она пуще прежнего орет и ни с места.

«А что, если змея, о которой говорил Сапбы-ага, опутала ей ноги и не дает ступить и шагу?» — мелькнуло у меня в голове и тут же по телу ударила нервная дрожь.

Хорошо, меня выручила наша собака. Она, деловито высунув язык, затрусила к овце. Я последовал за ней.

Чем ближе я подходил к гребенчуковым зарослям, тем тревожнее билось мое сердце. Казалось, его удары отдавались не только в моих ушах, — набатом звучали на все необъятные пески. Сушняк под ногами не трещал, а разрывался снарядами пушек. Пот градом лился с лица, который заливал глаза, солью жег губы. Я почти ничего не видел и ничего не слышал. В полуобморочном состоянии, я скорее двигался по инерции, чем сознательно.

Совсем недавно я видел безбрежное море красных и желтых тюльпанов, наслаждался пением голосистых жаворонков. Теперь я ничего не видел и ничего не слышал. Вокруг меня образовалась какая-то жуткая пустота.

Вдруг я наткнулся на что-то теплое, живое, шевелящееся. Вскрикнув, пошарил руками и наткнулся на овцу, которая все время жалобно блеяла и звала меня на помощь, а сейчас почему-то замолчала.

Я немного успокоился и до меня опять донесся голос овцы. Тут я догадался, что она блеяла без остановки, только я сам на время оглох от страха.

Ко мне вернулось зрение. Мир вновь заиграл всеми красками.

Я быстро освободил запутавшегося в зарослях ягненка, с облегчением вздохнул, распрямился…

Но что это?

Передо мной, в чаще гребенчуковых кустов, стояла девушка неописуемой красоты. Как говорится в сказках, луна и солнце без спора уступят ей первенство. Потому как не обладают такими бровями, такими глазами, такими губами…

Девушка стояла, опираясь одной рукой о ствол гребенчука, а в другой держала толстую красноватую палку. Ее тугие черные косы ниспадали на грудь. Голова