не воспитывает свое дитя в надежде на его помощь в ближайшем будущем. И твоя ничем не хочет отличаться от них. Если ты станешь образованным человеком, я не буду в обиде. А брат твой почти взрослый. Если вы оба сможете шагать в ногу со всем народом, нам с бабушкой больше не о чем и мечтать, — голос ее прервался. — А вечерами мы будем вспоминать тебя и этим облегчим свое горе… Решать тебе.

Вот эти, последние слова, мама говорила, стараясь не смотреть на меня. Она боялась, что паши взгляды встретятся. И у меня возникло сомнение, всерьез ли она это говорит или просто так, чтобы не обидеть меня.

Я решил поступать в городскую школу-интернат. Я слышал, что там за государственный счет содержатся ученики средних школ, потерявшие своих отцов на войне. Если бы мне удалось поступить, то я смог бы учиться, не пользуясь помощью мамы. С этой мыслью согласились и мама, и бабушка. Особенно радовался мой младший брат. Он говорил: «Вырасту и я приеду к тебе учиться».

Снаряжая меня в дорогу, мама испекла сдобных лепешек. И все приговаривала, что хлеб — товарищ в пути, а к тому же в первый день в школе могут и не накормить.

До города было не так уж и далеко, однако никто не знал, сколько в точности. Одни считали, что чуть больше сорока километров, другие уверяли, что много, больше пятидесяти. Как бы то ни было, пешком далековато. Было решено, что я пойду на железнодорожный разъезд и там сяду в поезд, если он остановится.

Мама не вышла провожать меня. Я не спросил ее тогда, не спрашивал и после, почему она не вышла и не смотрела мне вслед, как это бывает обычно. Только Меретгельды, взяв мою руку в свою, проводил до колодца и остался стоять там.

Мы в селе знали, что все дороги начинаются у колодца и кончаются там же. Много я видел колодцев, но ни один не был мне так дорог. Вот и он скрылся из виду.

Сначала я шагал бодро. Но чем дальше удалялся я от мамы, бабушки, брата, от села своего, где все было такое обычное и свое, тем сильнее какая-то непонятная сила сжимала мне горло. Я старался идти быстрее, старался не оглядываться, потому что боялся чего-то, что может настигнуть меня.

Я горько раскаивался в том, что решил уйти из села, я думал, что не нужна мне учеба в городе в разлуке с мамой, бабушкой, братом. Выдержат ли ту разлуку эти самые близкие мне люди, увижу ли я их живыми и здоровыми? А хорошо ли я простился? Не обидел ли их?

Ноги несли меня вперед, а сам я тысячу раз готов был вернуться назад, чтобы все было по-старому, чтобы ничто не изменилось в жизни и не менялись никогда. Боялся я одного — разговоров: «Вернулся, ученый. Ну и врун, а еще твердил, хочу учиться…»

Я шагал и шагал, я спешил, а сердце мое разрывалось от жалости, хотелось плакать во весь голос, как плачут совсем маленькие дети.

Кого я жалел? Отца, погибшего на неведомой мне земле? Может, я жалел его жену, оставшуюся с двумя детьми и пережившую с ними тяжкие голодные годы?

Может быть я жалел бабушку, которая потеряла любимого сына? Я жалел отца, которого никто никогда не дождется, я страдал за него, потому что страшнее любой боли и любой пули для него, я это вдруг понял, было сознание, что он не вернется назад, к жене, к детям, к матери своей, к своей земле. Сердце мое разрывалось от жалости, горло было в железных тисках горя, но слез все не было, не было, не было.

Я оглянулся и увидел поля, дальние какие-то деревья, птиц, летящих над местами, которые я уже не узнавал. И тут я вдруг зарыдал. Слезы заливали мне глаза, ноги ослабели. Шел я, спотыкаясь на ровной дороге. Хорошо, что никто не видел меня тогда.

Только много лет спустя я понял: это я плакал по своему неповторимому, по своему горькому, по своему прекрасному детству.

1982 г.

Перевод К. Икрамова

Цветок гребенчука

Это случилось весной тысяча девятьсот сорок пятого года. Я и двое моих товарищей-одногодков впервые оказались глубоко в песках. Мы должны были помогать старому чабану Сапбы-ага пасти колхозных овец. Тот год, та весна, те пески запомнились мне навсегда. Я благодарен судьбе, что она забросила меня подпаском в пески, подарила мне улыбающийся цветок гребенчука.

Нельзя сказать, что к тому времени я, как и многие мои ровесники-аульчане, не познал голод и холод, представлял жизнь только по книгам или понаслышке. Нет, я уже многое умел, многого не боялся. Но все это вовсе не значит, что я не знал страха.

В том году я пережил настоящий страх, ужас, который трудно описать словами. Но расскажу все по порядку.

Вечером мы загоняли отару из более тысячи голов в кошару, огороженную плетнями из красноватых прутьев гребенчука, изобиловавшим в этих местах. Казалось, вот теперь-то, после длинного, утомительного дня, можно будет зайти в шалаш и растянуться на кошме, давая отдых онемевшим от усталости членам. Но не тут-то было. Едва мы отходили от кошары, волоча за собой длинные пастушьи палки, раздавался голос Сапбы-ага:

— Э-эй, погодите уходить, мои дорогие. Надо еще овец подоить. Не видите, вымя лопнет у бедняжек. Несите вон те глиняные кумганы, что лежат у шалаша, да поторапливайтесь.

Сапбы-ага был мудрым, терпеливым и мягким человеком. С первого дня нашего появления на коше он стал звать нас только ласкательными именами. Меня он называл «верблюжонком», Базара — «ягненком», а Тай-маза — почему-то «ханым», верно, имея в виду его по-девичьи густые брови, длинные ресницы и большие глаза. А всех нас вместе — «джаным», душа моя, мои дорогие.

Взяв в руки кумганы, мы бежали к Сапбы-ага. В ауле у нас доили коз и делали из их молока чал, отличнейший напиток в летнюю жару, хорошо утоляющий жажду. Некоторые употребляли козье молоко даже в лечебных целях, потчуя нм простудившихся детей. Но овец не доили. Поэтому мы были удивлены, когда услышали, что старый чабан собирается их доить.

— Эх, дорогие мои, мало что еще вы знаете на свете! — вздохнул Сапбы-ага и пояснил: — Овечье молоко исключительную силу имеет. Кто его пьет — тот никогда не заболеет. Если и захворает чем — вмиг исцелится. А какой сыр я из него изготовлю, вай-вай-вай,