— Кто этот мальчик? — спросил у Курбан-ага чернявый маленький человек.

Курбан-ага, словно увидя меня впервые, с гордостью окинул меня взглядом и ответил так:

— Почему ты говоришь «мальчик»? Председатель нашего колхоза специально направил к вам Нургельды-хана. Хану Нургельды нужно отделить стадо ослабевших овец. Он будет пасти их вокруг колодца. Очень смышленый парень. Понимаете, какое великое дело ему поручено?

Чернявый, кажется, вовсе не обрадовался моему приезду. Нисколько не смущаясь моим присутствием он продолжал:

— Сказал бы Курбан-ага прямо: нужно выпекать на один хлеб больше: рот прибавился, а то еще говоришь, председатель послал! А может быть я зря беспокоюсь? Может быть он завтра отправится с тобой назад? А?

Чабаны рассмеялись. Я посмотрел на Курбан-ага, ища у него поддержки. А он был спокоен, как всегда. У меня стало муторно на душе. Эх, ответил бы я этому чернявому коротышке, если б знал как ответить, если б чуть смелее был бы. К счастью, Курбан-ага наконец заговорил:

— Не тушуйся, Нургельды, он говорит так потому, что чабаны готовят себе еду сами. У него, кстати, золотые руки. Хлеб, который он печет или обед, приготовленный им, до того вкусны, что пальчики оближешь… Но как говорят, нет красавицы без изъяна…

Курбан-ага улыбался, словно спрашивал, продолжать ему или нет, и посмотрел на чернявого. Тот сидел безразличный ко всему. Поэтому, видимо, Курбан-ага решил все же продолжить. Он говорил, что новый мой знакомый по характеру своему чрезвычайно нелюдим, что это неприсущее чабанам качество. Еще Курбан-ага говорил, что мой новый начальник порой рад бы был вовсе остаться один, но одному ему здесь не справиться…

В продолжение этого разговора мне пришла мысль о том, что на эту работу председатель направил меня не случайно, а потому, что верил в меня. На трудное дело меня направил.

— Постарайся с ним поладить, — Курбан-ага сказал это, глядя мне в глаза.

Я подумал: «Если он чрезвычайно нелюдим и только мечтает остаться здесь один, то в чем еще можно с ним поладить?»

Через два дня приехал заведующий колхозной фермой. Он, оказывается, был у других чабанов. Заведующий отобрал ослабевших овец в отдельное стадо и дал впридачу очень старого, худого, еле стоявшего на ногах верблюда:

— Если выходишь его, приглядишь за ним как следует, он тебе пригодится для езды!

Однажды я проснулся рано утром, когда начало рассветать и услышал голос чернявого:

— Вставай, эй! Свершился всемирный потоп! А ты спишь!

— Что вы говорите? — спросил я.

— Говорю, что для тебя есть поручение, — сказал он очень важно, будто командовал целым полком. — На моей шее все заботы кошара! А тебе все нипочем, лишь бы поесть и поспать!

Чернявый стоял надо мной, изо всех сил торопил, а я нарочно не спешил, не вскочил сразу. Я намотал портянки, обулся, подпоясался. Чернявый потерял терпение:

— Понимаешь, сука ощенилась. Целых шесть штук! Два кобелька — остальные сучки. Сходи, закопай их к черту! Давай, быстрее!

Я проснулся окончательно, но оцепенение какое-то осталось, медленно доходили до меня его слова.

Не успел выйти из хижины, а чернявый уже вручил мне завязанный мешок. Я слышал, как жалобно заскулила собака в закрытом снаружи сарае, царапая дверь, она рвалась вон. Чернявый сунул мне лопату и одной рукой указал на дальний бархан, а другой рукой подтолкнул меня.

— Видишь тот бархан?

— Конечно вижу, — сказал я и убрал его руку с плеча.

— Так вот на северном склоне того бархана надо закопать этих щенков. А сверху обязательно разведи большой костер, а то мать выкопает их хоть через неделю… Иди, да поторапливайся!

Я поплелся к песчаному холму. Только на гребне бархана я оглянулся назад, еле различил чернявого и тут же до меня донеслось:

— Поторапливайся! Четыре щенка.

Я почувствовал неимоверную тяжесть мешка, не понимая еще, как я буду закапывать собачьих детей.

На склоне холма было много ям, они были похожи на лунки от вырванного с корнем саксаула. Я выкопал глубокую яму, развязал мешок и увидел щенят. Крохотные, слепые и мокрые, они лежали клубком. Нижние пытались выкарабкаться наверх. Трясясь всем телом, они водили носами. Наверное, они отыскивали полные молока соски своей матери, ее теплое, мягкое тело.

У меня закружилась голова. Мне казалось, что щенята обратились ко мне со словами:

— Нургельды! Ты приехал сюда, чтобы закопать нас? Неужели в этих бескрайних просторах ты не нашел себе другого занятия? Где твои мечты о светлом будущем? Ты забыл о них и приехал, чтобы закопать нас здесь? Ты и в селе мог бы найти себе такое бесчестное дело, не выезжал бы в пески. Закапывал бы щенят в селе. Неужели в этом приволье не найдется и пяди земли для нас? Или мы виноваты, что родились на свет девочками, а не мальчиками?

Видно, долго я стоял, потому что прямо над ухом моим вновь заговорил чернявый:

— Что стоишь? Сука уже на подходе! Она разорвет тебя на куски! Давай, быстрее!

Я стоял, глядя ему в глаза, но ничего не слышал. А чернявый понял; что не дождется от меня толка. Он вырвал из моих рук мешок и бросил его в яму. А потом, словно сумасшедший, стал зарывать яму песком. Он заровнял ее, притоптал и разжег костер. И только запылало пламя, прибежала мать щенят. Она понюхала мои руки, потом лопату, воткнутую в землю. И, подняв голову к бледному небу, заскулила, завыла и так, плача на всю степь, побежала обратно.

Никого, кроме себя, не винил я в случившемся, и весь этот день ходил убитый. И полной неожиданностью для меня было, когда чернявый подсел ко мне и заговорил по-дружески, тихо и ласково. Он успокаивал меня:

— Ты думаешь, только ты один жалеешь животных? — спросил он. — И я жалею этих бедолаг. Рассказать тебе один случай?

Мне не хотелось его слушать, я встал, чтобы уйти прочь, но понял, что так нельзя. Я не ответил на его вопрос, отвернулся и тяжело вздохнул. Тут я услышал, как жалобно заскулила сука, и вновь мне стало невыносимо слушать рассказ о любви к животным. Почему же я не отошел прочь?

А чернявый начал говорить:

— У этих щенят был дед, звали его Елбарс. Не зря его звали так, был он настоящим львом. Шакалов или лисиц в один миг он превращал в кусок мяса. Волки и те не смели близко подойти к стаду. Однажды Елбарс был тяжело ранен в схватке с волками. Кертык-ага, наш старший чабан, как ни старался, не сумел его вылечить. Однажды