Только от некоторых потом получают письма, они оказываются живы. Вот посмотрите, и у вас случится такое!

Овез вместо того, чтобы радоваться этим словам, начал плакать еще сильнее. Мне это малодушие друга очень не понравилось. Нет бы побежать на почту, а он лежит и рыдает., О книгах, о библиотеке я, конечно, забыл. Вспомнил, когда проходил мимо школы. Только теперь я осознал, что я иду не домой, а на почту, в районный центр, чтобы порыться в том заветном ящике, где Овез находил письма для нашего села. Я разыскал почту, там стоял наш сельский почтальон..

— По какому делу ты пришел сюда? — приветливо спросил он.

— Просто так…

— Ой ли! Какие заботы привели тебя сюда? — допытывался он.

Я решил, что лучше уйти. Ведь можно нечаянно проболтаться и тогда добрые люди пострадают. Почтальон крикнул мне вслед:

— Садись на моего ишака, подвезу!

Я молча свернул за угол. Вернулся я назад только после того, как наш почтальон скрылся из виду. Ни на почте, ни возле нее я не увидел человека с ружьем, про которого рассказывал Овез. Две русские женщины сидели за барьером, и разбирали какие-то бумаги. Я потоптался и, потеряв надежду на успех дела, повернул назад. Одна из этих женщин вдруг по-туркменски обратилась ко мне:

— Что тебе нужно, мальчик?

Ее голос был полон нежности, я понял, что она очень добрая и готова помочь мне. Почему-то к горлу подкатил ком, и я не мог сказать ни слова.

— Скажи, что тебе нужно? — она подошла ко мне.

Я начал рассказывать все сначала. Чем больше рассказывающем легче становится на душе. А когда рассказал о письмах, которые лежат на почте в специальном ящике, женщины очень удивились.

— Кто это тебе рассказал? Ты сам это придумал?

…Когда я вернулся к Овезу, было совсем темно. Открыв дверь, я увидел человека, сидящего в шапке, глубоко надвинутой на глаза. Я и не думал, что это мог быть почтальон. Видимо, он уже рассказал, что увидел меня возле почты, потому что первыми его словами были:

— Вот он и сам пришел.

Овеза было не узнать. Я не знаю, как я выглядел в тот день, когда пришла похоронка на папу, но Овез осунулся так, что про таких говорят: можно свободно просунуть в игольное ушко.

Я хотел сесть, но Овез подошел ко мне и сказал:

— Пойдем-ка выйдем.

Я увидел ясное звездное небо, это несколько успокоило меня, и мне захотелось утешить друга: «Не горюй, видимо опять какая-то ошибка. Вот посмотришь, письма от папы еще придут». Только не успел я еще и рта раскрыть, как Овез протянул мне какой-то узелок и сказал:

— Возьми. Извини меня… Я ведь хотел как лучше… — Овез сдерживал слезы, говорил невнятно. — Я жалел вас… — он весь трясся. Я по поведению Овеза почувствовал, что он хочет сказать что-то неприятное для меня. Я положил руку на его плечо, пытаясь успокоить:

— Не надо. Не говори!

— Не могу больше молчать! Понимаешь, я хотел, как лучше… Понимаешь?..

Я не стал слушать его. Я побежал к себе домой. Прибежал, а войти нет сил. Пошел к коровнику. Стоял долго, гладил, ласкал теленочка. А мама, обеспокоенная тем, что меня нет, вышла на улицу, прислушалась и направилась к бабушке.

Я прошмыгнул в дом и поспешно лёг в постель, укрывшись с головы.

Я сделал так, что маме не удалось и утром расспросить меня, где я был и что делал. Я делал вид, что сплю пока она не ушла на работу. Меретгельды что-то почувствовал, крутился возле меня, но ничего не выведал. Я не мог найти себе места ни дома, ни на улице, да и во всем селе. Хотелось, уйти куда-то, где нет никого и во весь голос кричать о моем горе полям, небу, луне, солнцу, звездам. Наконец я признался брату, что у меня тревожно на душе и что, если я не уйду куда-нибудь, мое сердце разорвется. Он оказывается рассказал об этом маме. Вечером во время ужина мама сказала:

— Когда ты был совсем маленьким, только-только начал ходить ножками, я повсюду брала тебя с собой. Когда шла за дынями на огород, ты даже не мог тогда вылезти из грядки. Однажды я увлеклась шитьем… Слышу, детский плач, думаю у соседей. Мне и в голову не пришло, что это плачет мой ребенок. Потом осмотрелась вокруг и вижу, тебя нет. Я перепугалась, побежала туда, где слышался плач, в сторону огорода. А по пути глубокий арык с быстрой водой! Через арык досточка — переброшена в одном месте. Прибежала и смотрю, ты лежишь, прижавшись к этой доске, прямо посередине…. А внизу вода… Как я могла так долго сидеть на месте, услышав твой плач, ума не приложу, видимо, злые духи витали тогда надо мной. От испуга мое лицо покрылось болячками, только засну, вскакиваю от ужасных сновидений… Стоит мне закрыть глаза, и мне кажется, что тебя уносит вода… Хватит с меня и тех переживаний никуда я тебя больше не отпущу!

Нужен человек

1

Два чувства осветили для меня все страшные военные годы — любовь мамы и тоска по отцу. Каждый день из тех четырех лет был похож на другой именно этим: Ожиданием и любовью, одиночеством и надеждой.

Желание уйти из дома, возникшее впервые в день, когда я узнал о том, как и почему обманывал меня мой лучший друг, не оставляло меня.

В год нашей Победы я окончил семь классов и казался себе очень взрослым и самостоятельным человеком. Маме, конечно, могло казаться, что я все тот же несмышленыш на узкой дощечке над быстрой водой, я же твердо знал — надо становиться на ноги всерьез.

В селе не было работы, которая пришлась бы мне по душе. Сельскую работу я делал ту же, что и в прежние годы, а так все время читал и читал. Раньше во сне и в бессонные ночи я советовался с папой, как мне жить. Но после того, как Овез отнял у меня эту возможность, я не позволял себе мечтать о встрече с отцом и в снах моих он тоже больше не показывался мне.

Да, я вырос, и мама предоставила мне право читать молитвы после еды и перед сном. И вот однажды, заканчивая молитву, я забыл в конце произнести: «Да вернется поскорее папа!» Видимо, я всегда не очень-то верил в силу этих молитв, а то, чему не веришь, должно рано или поздно забыться.