— Или возьми чернильницу и поставь ее перед собой, или не поворачивайся назад. Ты капаешь на мою парту чернилами, — сказал Атамурад и отодвинул чернильницу на другой край парты. Дурсун сказала, что это несправедливо, а Атамурад прошипел:

— Он специально оставляет свою чернильницу дома. Не понимаешь что ли, Дурсун?

От обиды у меня сдавило горло:

— Погоди еще, — сказал я.

— Чего годить? Говори учителю сейчас! Жалуйся на меня!

Хотя я и сказал «погоди», но на перемене ничего ему не сделал. Просто обиделся на Дурсун: «Нашла тоже с кем сидеть за партой».

Однажды после школы ко мне домой прибежал Овез.

— В норах недалеко от арыка люди нашли продовольственный склад степных крыс!

— Ты что белены объелся? Разве у крыс бывает продовольственный склад?

— Бывает! — сказал Овез уверенно. — Говорят, в каждой норе можно нагрести целый мешок зерна. Пойдем!

Шутка ли — целый мешок зерна. Даже и после получения отцовского письма страх перед голодной зимой не покидал маму. Да и мы все знали, что наш урожай нужен фронту, только одним этим знанием никто сыт не бывает. Эх, если Овез не врет, и я принесу в дом хоть полмешка пшеницы, мама будет счастлива.

Идем мы с Овезом и вижу я, что нас дожидается Атамурад. Я начал умолять Овеза:

— Брат родной, проси что хочешь, все отдам, но не надо его брать с собой!

— А он не обидится? — спросил Овез.

— Ну и пусть! Видеть его не могу.

Мы вернулись назад, перешли на другой берег арыка и незаметно ушли от Атамурада.

Я никогда не думал, что крысиная нора может быть такой глубокой с таким множеством тупиков, поворотов и боковых ходов. Мы копали и копали, мы углубились в землю по пояс, рубахи наши были мокры от пота, когда наконец, нашли то, что искали.

Сквозь целую систему подземных ходов мы пробились к глубинным норам, где и в самом деле хранилось зерно. Однако по мешку, как мы надеялись, нам не досталось. Дай бог по пять-шесть килограммов. Когда мы вернулись домой, было уже совсем темно.

Я вошел в дверь с мешком за спиной. Шумел и топал я очень громко. Пусть мама заинтересуется и спросит:

— Что это у тебя, сынок?

А я отвечу:

— Пшеница, мама.

А она спросит…

Я поставил мешок не на пол, а на кошму, притворно вздохнул и стал ждать, когда начнется так хорошо придуманный мной разговор.

Однако мама упорно молчала. Но я знал, что сейчас подойдет братишка, потрогает мешок и начнет меня спрашивать о замечательной находке. Но и Меретгельды сидел неподвижно и молчал. Мне пришлось заговорить самому:

— На две выпечки вполне хватит…

Когда мама повернулась ко мне, я увидел изможденное горем и отчаянное в своей беспомощности лицо.

— Если ты сейчас же, своими руками не отнесешь и не сдашь это кладовщику, то… — мама хотела еще что-то сказать, но голос ее прервался. Увидев слезы на ее глазах, я растерялся еще больше.

— Что случилось, мама? — я не чувствовал за собой никакой вины. — Что случилось?

— Ты сошел с ума! — крикнула мама. Мне показалось, что будь у нее что-нибудь под рукой, она ударила бы меня. — Если ты не понимаешь, что случилось, то не смей меня больше называть мамой! Мне не нужен сын-вор!

— Бо-хов! — удивился я.

— Не прикидывайся овечкой и вон из дома. В кого ты такой? Иди и не возвращайся домой, пока не вернешь чужое!

Увидев, что мама встает с места, я взял мешок в руки. Я посмотрел на брата, надеясь на его поддержку. Но Меретгельды, отвернувшись от меня, прижимался к маме.

— Немедленно сдай зерно кладовщику, — сказала мама.

Когда я шел домой, пять-шесть килограммов пшеницы, казалось, не весили ничего, а сейчас мешок словно свинцом налился, давил на плечи, прижимал к земле. Краденое несу, вор! И ведь кому я должен был сдать зерно? Аннамураду! Его сняли с бригадиров и сделали кладовщиком. Конечно, теперь он не посмеет трепать меня за уши, но и сама встреча радости не сулила. Я готов был провалиться сквозь землю.

Склад находился недалеко, но мне этот путь казался длиннее дневного перехода. Подошел к складу и вижу в свете керосиновой лампы еще одну тень с опущенной головой. Это же Овез! Мне стало немного легче, все-таки не один на один с Аннамурадом. А лицо Аннамурада было красным, как гребень петуха:

— Вот явился еще один жулик! Кто главарь шайки: ты или он?

Овез стоял молча, Аннамурад напустился на меня:

— Может, и ты скажешь, что это отборное зерно вы нашли в крысиной норе? — голос Аннамурада прямо гвоздем входил в ухо и сверлил мозг.

— Да, нашли в крысиной норе, — сказал я.

Аннамурад хихикнул, словно заблеял козел. В его смехе не было ничего, кроме ненависти. Он напыжился, упираясь руками в днище перевернутого чайного ящика, служившего ему столом, и встал с места. Весь его вид говорил, что у него накопилось много безответных обид. Он стукнул кулаком по чайному ящику, лампа, стоявшая на нем, высоко подпрыгнула. Овез успел подхватить ее вовремя, но Аннамурад не замечал ничего.

— Ты — главарь шайки жуликов! Это ты во время молотьбы закопал зерно! — он вытер пену у рта. Жилы на его шее вздулись. — И разговоры о дезертире — ложь! Если ты сегодня же не принесешь те украденные и зарытые тобою мешки зерна, тебя расстреляют!

Казалось, что все это происходит во сне. Только когда Аннамурад начал колотить чайный ящик, будто меня, я начал вновь соображать. Я понял, что не сумею сейчас оправдаться. Оставалось стерпеть все, вырваться отсюда, а завтра показать людям норы, которые мы раскопали.

Аннамурад потащил нас в глубь склада и поставил в темный и пустой угол: — Отсюда ни шагу! Я иду сообщать в милицию. А то ведь и меня обвинят в содействии ворам…

Проснулся я от прикосновения чьих-то рук. В солнечном луче, проникающем сквозь щель между стеной и крышей, я увидел председателя колхоза. Он с сочувствием оглядел меня и Овеза и сказал:

— Идите, ребятки, занимайтесь своими делами. Все выяснилось.

А вскоре мы узнали, что виновником наших злоключений был Атамурад. Это он рассказал всем, будто мы пошли воровать зерно.

Однажды Дурсун, Овез, Атамурад и я шли из школы. Было уже холодно, дул ветер. Дорога наша пролегала по заросшей травами и кустарником солончаковой степи, рядом протекал арык. Протекал он вообще летом, а сейчас это было только сухое русло.

— Давайте разведем костер, — сказал я.

— Что там костер, — как всегда возразил