2

Больше себя и брата я жалел маму, только не знал, чем ей помочь. На следующее утро я раньше обычного ушел из дома. Мне казалось, задержись я хоть немного, и брат опять будет задавать мне свои вопросы и плакать.

Дурды-ага теперь ночевал на току. «Плохие времена настали. Есть еще любители запустить руку в общий карман. Да если и скотина потравит, нехорошо», — говорил он. Продукты ему носили раз в три-четыре дня, была у него и сюзьма[10]. Он готовил из нее чал[11] и крошил туда хлеб. Сегодня я с нашей грядки прихватил одну дыню, съедим ее вместе.

Я хлестнул Гырата, он перешел на рысь, и вторая лошадь не отставала. Я спешил, потому что знал, что никто не сумеет утешить меня лучше, чем Дурды-ага. Я был у тока еще до восхода солнца.

Обычно, услышав топот коней, Дурды-ага выходил из шалаша. «Лошади резвые, молодец, Нургельды, чувствуется, за ними ты хорошо ухаживаешь!» — говорил он. Хотя я и слышал эти слова ежедневно, они не надоедали мне. Замечательный человек Дурды-ага и как несправедливо, что он отродясь не видел ни лучей восходящего солнца, ни налитых золотом колосьев, ни Гырата, идущего иноходью с высоко поднятой головой. Не видел Дурды-ага неугомонных жаворонков, пирующих возле обмолота. «Неужели нет лекарства от его болезни?» — думал я. А он, истолковав мое молчание по-своему, часто спешил подбодрить меня:

Сядешь на резвого коня, расширится мир твой тесный.

Словно трон Сулеймана — спина коня.

Забудутся: злость, обиды, недоразумения.

Целительный бальзам, лекарство — спина коня…

Дурды-ага ежедневно проверял, как я оседлал коня, просовывая руку под попону, он всегда напоминал мне: «Под попоной не должно быть ни соринки. Запомни это крепко-накрепко. Ссадина на спине коня заживает очень трудно…»

Сегодня почему-то Дурды-ага не вышел навстречу. Мне даже в голову не пришло, что он мог куда-то отлучиться.

— Дурды-ага! — крикнул я.

Тишина… Я огляделся вокруг: «Может быть, пошел к себе домой? Сказал бы, я бы отвез его на коне…» Я обогнул стог и окаменел. Мой старший друг лежал, широко раскинув руки и ноги. Белая миткалевая рубашка была в крови, и солома вокруг испачкана кровью…

Огрев Гырата плетью, я поскакал к селу. Можно было бы оставить вторую лошадь на току, но я как-то не сообразил. Я напрямик приехал в конюшню. Там никого уже не было. Я поскакал в контору. Председатель сидел там.

— Что случилось, сынок? — спросил он, увидев мое мокрое от слез лицо.

Я не мог вымолвить связную фразу.

— Дурды-ага…

— Что с ним? — председатель взял меня за плечи, дал выпить воды из пиалы, которую протянул бухгалтер.

— Дурды-ага лежит весь в крови… Торопитесь!

— Бай-бо-в! — председатель встал и сказал бухгалтеру: — А ты возьми вторую лошадь, снаряди повозку и мигом за нами!

Председатель сел на Гырата, меня посадил на круп.

На току все было по-прежнему. Председатель спешился, припал ухом к груди Дурды-ага. Кажется, в его глазах промелькнул огонек надежды.

— Принеси воды! — сказал он мне и, сняв с себя рубашку, начал рвать ее на ленты. Когда я вернулся с водой, он сидел, перевязывая раны Дурды-ага. Волшебная сила у воды! И Дурды-ага она привела в сознание. Говорить он не мог, но я услышал, как он тихо застонал, когда председатель притронулся к его ране. Мы постелили на подъехавшую повозку старую кошму. Дурды-ага положили на нее. Когда повозка тронулась, председатель сказал мне:

— Ты продолжай обмолот. Постараемся в ближайшее время найти замену Дурды-ага… Может быть пришлем хромого Атали.

«Что ж, — подумал я. — Работал со слепым, теперь буду с хромым. Ничего не поделаешь. Остальные ведь на фронте».

Я до самого вечера не слезал с Гырата, делая круг за кругом вокруг стога. Перед закатом к стогу пришел Атали. Это был суровый человек, которого я узнал издали. Он хромал с детства, когда упал с лошади.

— Я пришел, теперь можешь идти домой…

— А что случилось с Дурды-ага? — спросил я, еще сидя верхом.

— Говорят, ты сам известил людей об этом, — хмуро сказал Атали. — Я, к примеру, слышал, что его вроде зарезали. А где он лежал?

— Вон там, — сказал я, указав рукой на участок тока, с явными следами ночного разбоя. Атали подошел ближе и усмехнулся:

— Прилично взяли…

— Что взяли? — спросил я.

— Не видишь что-ли? — Атали ткнул рукой. — Смотри, какая яма! Не меньше четырех-пяти мешков утащили, мерзавцы. Не один: конечно, их было человека два-три. Одному человеку Дурды-слепого не одолеть…

Мне не понравилось, что Атали сказал — «Дурды-слепой». Конечно, Дурды-ага с детства ничего не видит, но зачем постоянно напоминать об этом? Впрочем, Атали часто за глаза называют хромым. Это тоже правда, только не нужно бы так.

На следующий день, перед закатом, на ток приехал председатель.

— Почему вы не рассказали мне о том, что дезертир хотел отнять у вас лошадей? — спросил он недовольно. — Что жалко его стало?

— Что вы? — возразил я уверенно. — Разве мы сжалимся над дезертиром? Дурды-ага так его напугал, что он теперь за семь верст будет обходить наш ток.

— А кто же тогда набил мешки зерном и самого Дурды-ага порезал? Неужто не понимаешь? — потом он обратился к Атали: — Держи винтовку заряженной и под рукой!

Председатель рассказал, что Дурды-ага пришел в сознание и может говорить.

Однако выздоровел он не скоро, и я проработал на обмолоте вместе с Атали до того дня, когда мне надо было идти в школу.

3

Рано утром, надев чистые брюки и рубашку, опоясавшись отцовским ремнем, я зашел за Дурсун. Больше двух месяцев я не видел ее. Раньше я часто заходил за ней и в дом входил как в свой. Почему я сегодня не решился войти… Я терпеливо ждал на улице, но Дурсун не появлялась. Я все стоял, не решаясь уйти, когда ко мне подошла мама Дурсун, Солтан-эдже.

— Что встал на дороге? Заходи или отойди от двери… — крайне неприветливо сказала она. Я поздоровался с ней и спросил:

— Дурсун уже ушла в школу?

— Дурсун теперь не может посещать школу, — сказала Солтан-эдже. — Я, как видишь, еле передвигаю ноги, от ее старой бабушки тоже ничего ждать проку. Кто кроме Дурсун присмотрит за младшей сестрой. Кто по дому хлопотать будет, кто еду приготовит? — Я и учителям так заявила.

Первым, кого я увидел в школе, был Овез. Овез удивительный человек: для него будто на всем свете