— ни забот, ни печали. Он был добрым и отзывчивым, а смеялся так звонко и заразительно, что всем с ним делалось весело. Овез обрадовался, увидев меня, но больше чем я, его интересовал мой ремень с блестящей звездой.

— Что ты сегодня такой кислый? — спросил Овез. Он никак не мог понять, почему может грустить человек, если у него такой ремень.

Не сразу я решился сказать ему, что Дурсун больше не придет в школу.

Овез нахмурился:

— Говорят, что ее мама вся больная, подняться не может, сил нет.

— Это правда, — сказал я. — Как же им помочь, подскажи Овез.

— А ты мне отдашь свой ремень? — спросил Овез смеясь. Трудно было понять, шутит ли он или говорит всерьез.

— Отдам!

— Снимай!

Овез взял ремень и застегнул его на дырку, которую я сделал для себя.

— Через три или четыре дня, — уверенно пообещал Овез, — в доме Дурсун опять наступит пора надежд. Они снова будут как все.

Мне захотелось спросить, как это может случиться, но было неловко высказывать свое недоверие. Всего-то три-четыре дня ждать! И еще я размышлял о том, как легко можно добиться счастья. Ведь если Овез сможет за один ремень помочь семье Дурсун, то можно отдать ему все, что он попросит, лишь бы он помог и нашей семье, моей маме.

Ждать чуда — большое терпение надо. И потеряв его на третий день, я спросил:

— Овез, когда же в доме Дурсун наступит радость, как ты обещал?

— Завтра! — ответил Овез, словно он раздает людям радость, черпая ее из своего кармана.

— А когда завтра? — спросил я, уточняя.

— Завтра после обеда. А послезавтра по пути в школу ты зайди к ним. Только смотри не опаздывай, Дурсун очень рано уйдет в школу.

Я только улыбнулся, не зная что сказать. А про себя подумал: «Если к ним радость придет завтра, то почему я должен ждать послезавтра?!»

— А мне нельзя зайти завтра?

— Почему нельзя, можно. Зайди к ним вечерком.

На следующий день после школы я издали следил за двором Дурсун. Я увидел, как Дурсун вышла во двор и стала рвать виноград. Потом в дом зашла одна соседка, другая?.. Во дворе разожгли очаг, кипятили чай. Все эти внешние признаки говорили о том, что в доме есть перемены к лучшему. Я подошел к дому ближе и увидел, что Дурсун радостно улыбается.

— Письмо от папы получили. Пишет, что находится в госпитале после ранения, что уже почти излечился и скоро приедет. Нам даже не стоит ему писать, — сказала Дурсун.

— А завтра в школу пойдешь? — спросил я.

— А как же!

Моя мама, узнав о письме, которое получили в семье Дурсун, не смогла заснуть всю ночь. А я спал и во сне увидел папу. Возвращаюсь из школы, а он стоит во дворе возле тазика и бреется своей бритвой с белой костяной ручкой.

На следующий день я пошел в школу вместе с Дурсун. Овез стоял у входа и улыбался во весь рот. На нем был мой ремень со звездой на бляхе.

— Ну как, выполнил я свое обещание? — спросил он, отведя меня в сторону.

— Как ты это сделал? — я умолял Овеза рассказать, как это получилось, потому что, хотя я и верил в возможность чуда и даже ремнем своим драгоценным для этого чуда пожертвовал, но когда чудо свершилось, важно было узнать его тайну.

— Умереть мне на месте, но именно я нашел письмо папы Дурсун. А то бы они умерли от горя, — Овез оглянулся, и я подумал, что напрасно он боится рассказать об этом всем.

— А где ты нашел письмо? — умолял я. — Скажи, Овез миленький!

— Скажу, если обещаешь никому не говорить.

— Никому! Никогда!

— Клянусь хлебом!

— Клянусь хлебом!

— Все очень просто. Я пошел туда, где почтальоны получают письма. Смотрю, там стоит сторож с ружьем в руках. Он узнал меня, спрашивает: «Овез, ты ли это?» Он, оказывается, видел меня, когда я бывал у бабушки. Дядя он мне троюродный. Еще спрашивает: «Что ты здесь делаешь?» А я ему все как есть и рассказал. Тогда он привел меня к большому ящику и говорит: «Ищи в этом ящике нужное тебе письмо… Здесь письма для всего района». Долго я искал. Перечитывал адреса на конвертах дважды. Наконец, нашел то, что искал и хотел уже уходить, а он говорит: «Оставь письмо на видном месте, я сам передам вашему почтальону…»

Правдивый рассказ Овеза потряс меня своей простотой. Конечно, именно так и случается: неразборчивый адрес, неграмотный почтальон и вообще — мало ли путаницы в этом мире. И, понятное дело, я не удержался, спросил:

— А ты не встретил там письма от моего отца?

— Нет, — решительно ответил Овез. — Писем для вашей семьи не было ни одного.

Я стал умолять его:

— Неужели нельзя еще раз обратиться к этому сторожу?… А? Прошу тебя, постарайся ради меня. Пойдем вместе?!

— Если я пойду, то пойду один. Тебе он не разрешит туда войти. Запрещено туда ходить посторонним. Могут застрелить. И потом я пойду туда только с одним условием, ты не должен говорить об этом никому. Смотри, держи язык за зубами!

Удивительный человек Овез. Я бы на его месте умолял этого сторожа без конца, пока он не разрешил бы мне пересмотреть все письма, а найденные я в тот же день вручал бы адресатам. В тот же день!

Я с нетерпением ожидал конца уроков. Мне хотелось рассказать маме о ящике писем с неразборчивыми адресами. Давно уже я не видел улыбку на ее лице.

Вчера вечером она очень горевала: «Говорят, наступит голодное время… Как нам быть?..» Я хотел немного подбодрить ее и сказал, что у нас есть мешок зерна. Она вздохнула и сказала: «Эх, Нургельды-джан, что такое один мешок зерна? Если настанет голодное время, этого мешка не хватит и на несколько дней. Не приведи господи…» Я представил себе стога, где мы с Дурды-ага, а потом и с Атали молотили зерно. Я даже вспомнил о том, как не хватало мешков для засыпки зерна. Сколько еще таких стогов в нашем колхозе? Да и в каждом колхозе, видимо, не меньше! Как же тогда могут наступить голодные времена? Зерна одного стога хватит с лихвой, чтобы прокормить целое село. Я сказал ей об этом, а мама мне объяснила, что все зерно до последнего мешка вывозится в город, а оттуда на фронт. Тогда и я не мог не призадуматься и чтобы поправить наше общее мрачное настроение, решился рассказать все, что узнал