— Я давно приготовила подарок для того, кто первым сообщит о приезде твоего папы. Если придет от него письмо, мы будем этому рады, как приезду его самого… В таком случае, подарок можно будет вручить Овезу, — сказала мама и, не дожидаясь моего ответа, подошла к сундуку, открыла крышку и начала вытаскивать из сундука самые ценные вещи.

На следующий день перед школой я зашел к Овезу, а под мышкой у меня был узелок — подарки мамы. По дороге, поддавшись любопытству, я все же развязал узелок и узнал, что в нем, и очень обрадовался за Овеза. В узелке была искусно вышитая тюбетейка, отрез на рубашку и платок с узорами по краям. Впрочем, Овез был достоин и более ценных предметов.

Овезу не понравилось, что я пришел так рано. Украдкой от матери он, приложив палец к губам, дал мне знак «молчи».

— Что-то ты ни свет ни заря, Нургельдьг? — спросила мама Овеза.

— Вчера, знаете, перекрыли воду южного арыка. Там мы увидели большую рыбу, видимо, сом. Вот мы с Овезом и решили его поймать. Думал, успеем это сделать до начала занятий.

— Наверное вы видели змею, ребята. Я что-то не встречала людей, поймавших в арыке рыбу, — сказала мама Овеза. Она говорила еще что-то, но я уже не слушал, потому что на кошме увидел треугольник письма. Видимо, это письмо от папы Овеза. Он говорил, что регулярно получает письма.

— Что ты так рано приперся? — начал Овез недовольно, когда мы вышли на улицу.

— Я рассказал маме о ящике писем, а она все подгоняла меня: «Иди к доброму Овезу пораньше». Потому и пришлось идти к тебе… — сказал я, угождая ему. — Что случится, если даже и пропустим занятия? Давай сходим пораньше….

— Я же ведь сказал, что один схожу!

— Я постою поблизости. Я не подойду к тебе. Просто хочется сходить вдвоем. Тот сторож даже не увидит меня, — умолял я.

Овез начал объяснять мне, что все не так просто, как мне кажется.

— Того сторожа сейчас нет. Он дежурит после обеда. Понятно тебе?

— Понятно, Овез… Извини, что я тороплю, — сказал я, положив руку на его плечо. — Вчера ночью ни я, ни мама, ни брат не сумели заснуть, все надеялись, что ты обязательно найдешь письмо.

Овез сжалился надо мной, и кивнув на мой узелок, спросил:

— Что, взял хлеб на дорогу? Ты это всерьез?..

Слова Овеза мне не понравились. Еще бы не всерьез! Как черствеют сердца у людей, которым доступно все, подумалось мне. Но сказать об этом я не решился.

— В узелке, дорогой Овез, подарок, приносящему добрые вести. Возьми, посмотри, что там.

Овез взял узелок, развязав его, рассмотрел содержимое, примерил тюбетейку. Он улыбнулся и красивые узоры тюбетейки словно осветили его лицо. Я был рад, что Овез доволен подарком, но он неожиданно снял с головы тюбетейку, сунул ее обратно в узелок:

— Держи пока при себе!

— Почему?

— Потому. Найду письмо — заберу. Не ходи за мной!

— Надевай, если даже и не найдешь. И мама так сказала. Одно то, что он будет искать, для нас большое дело, — заверил я, кое-что прибавляя к словам мамы.

Овез не взял узелок, не свернул и в школу, а продолжал один идти по дороге. Я мысленно шагал рядом с ним.

…Это был такой длинный день, просто невозможно себе представить! До вечера день тянулся, как целый год.

Вечером я поджидал Овеза под тутовыми деревьями, что росли вдоль арыка.

Он шел улыбаясь.

— Нашел! — крикнул он издали.

— Где? — я прыгнул ему на шею. — Покажи мне его, брат родной.

— Потерпи немного, хов! — сказал он, вырываясь от меня. — Я ведь не имею права взять его оттуда. Почтальон доставит дня через три-четыре. От силы через пять. Столько прождали, потерпите еще немного.

Но я решил действовать немедля:

— Если я попрошу почтальона, неужели он не принесет его быстрее?!

Овез огорчился ужасно.

— Вот и старайся после этого для тебя… Ведь если скажешь почтальону, а он донесет на моего троюродного дядю, его снимут с работы и отдадут под суд за разглашение военной тайны. Иди, говори своему почтальону!

Я понял, что он прав. И зря я так его огорчил. И письма с фронта — военная тайна, как я раньше этого не понимал. Потому и сторож там стоит с ружьем.

Кажется, Овез не сильно обиделся, и я спросил:

— А ты бы распечатал письмо, прочитал бы, что отец пишет.

Вот тут Овез опять разозлился:

— Ну и дурак же ты! Это преступление раскрывать чужие письма! Хочешь, чтобы меня расстреляли?!

Мама и братишка ждали меня на улице. Еще бы, я тоже не усидел бы дома. Они по моему виду почувствовали, что я несу домой добрую весть. Мама кинулась ко мне, обняла, хрупкое ее тело содрогалось, я подумал, что она смеется — она безудержно рыдала и не давала мне вымолвить слова. А Меретгельды повиснул на мне сзади и держал меня за ворот.

Письмо почтальон доставил нам через два дня. Наверное, никогда он не видел людей, которые так спокойно читают письмо от человека, которого все считали погибшим. Он не верил своим глазам. Получив от мамы благодарность за добрую весть, почтальон продолжал смотреть на нас, выпучив глаза. Ему казалось, что мы все сошли с ума. И уходя от нас, почтальон все оглядывался. Жаль, что мы не могли открыть ему всю правду, ведь пострадал бы сторож.

Зарезав одну из наших двух кур, мама приготовила лапшу, сделала этот день настоящим праздником, и вкус домашней лапши на курином бульоне еще долго не покидал нас.

Нечаянные радости семьи Дурсун и нашего дома вселяли надежды на еще лучшее будущее. Теперь по дороге в школу я часто мурлыкал себе под нос веселые песенки, и люди улыбались мне, хотя каждый думал обо мне по-своему. Единственным человеком, который хмурился, встречая меня, был мой ровесник и одноклассник Атамурад. Прошли годы с той далекой поры, но так и не могу объяснить, почему он не любил меня и по малейшему поводу придирался ко мне. Можно было, конечно, побороться или даже подраться с ним, я не боялся его, но от его отца не было ни одного письма с тех пор, как он ушел на войну. Это надо было учитывать, и никто не хотел обижать человека, к которому так сурова судьба. Только сам Атамурад все продолжал вредничать.

Он сидел рядом с Дурсун за партой сзади меня. Я забыл дома чернильницу и попросил Дурсун разрешения воспользоваться ее