— Пусть хорошим будет урожай и обернется добром!

— Да услышит аллах твои слова, — сказал Дурды-ага, улыбаясь. — Заходи, председатель, чаю попьем!

Согласился председатель охотно, но сесть ему оказалось трудно. Он никак не мог пристроить свою деревянную ногу. Под себя ее было не подобрать и он уложил ее попёрек входа в шалаш. Выплеснув чай из своей пиалы, я налил туда свежего и протянул председателю, потому что другой пиалы не было.

— Пей пока сам, я еще остыну немного, — сказал он мне и обратился к Дурды-ага. — Чей сын этот мальчик?

— Клычлы…

— Клычлы Эсена? — спросил он и посмотрел на меня добрым взглядом. Я опустил голову от смущения. — Да и похож действительно на него… — он хотел еще что-то сказать, но замолчал и взял пиалу.

— Я слышал, вы вместе с йим пошли на войну?! — обратился Дурды-ага к председателю. Председатель тяжело вздохнул. Снял с головы солдатскую шапку, погладил бритую голову:

— В один день поехали…

2

Много дней прошло с той поры, как гадалка сказала нам, что папа едет к нам, а все нет от него никаких вестей. Сколько бед свалилось на нас с мамой, на маленького Меретгельды, сколько слез мы все пролили. Спасибо, что председатель вспомнил моего папу, вспомнил что в один день поехали на фронт. У меня комок подступил к горлу.

Дурды-ага понял, что со мной и деловито сказал председателю:

— Если ты нашел лошадей, то ездок вот, рядом с нами!

— Да, кстати и об этом, — сказал председатель. Он, видимо был рад, что тема разговора переменилась. — Из-за лошадей я так и задержался. В городе дали нам пару армейских, то ли лишние, то ли выбракованные. Обе подкованные, высокие, сильные… — а потом, посмотрев на меня, председатель сказал: — Смирные лошади. Ты завтра ранним утром подойди к конюшне. Я и сам буду там.

Как хотелось мне рассказать председателю про Аннамурада, про бедного Амана, тихого Сапара, про моего брата, про варана, — про все сразу. Я не знал с чего начать, а председатель, упершись руками в пол, начал вставать.

— А когда вы в последний раз видели моего папу? — выдохнул я.

Председатель уже стоял на пороге шалаша. Он похлопал плетью по своей деревянной ноге, словно ждал, что ответит деревяшка… Прислушался к глухому стуку. Потом почему-то посмотрел на закат в сторону кладбища, где виднелось высокое дерево, с привязанными к нему белыми тряпицами. Потом он тихо откашлялся и начал:

— Мы расстались под большим городом Смоленском… Копали окопы, отбивали атаки врага. Вдруг с неба посыпались на нас вражеские бомбы. Все смешалось, и небо, и земля. Казалось, что земля вывернется наизнанку. А потом не знаю что было. Я пришел в сознание только через два дня… Помню, везут куда-то в машине. А о твоем отце так и не удалось узнать, что с ним было после бомбежки. Когда лежал в госпитале, тоже расспрашивал, только никто ни о ком не знал. Люди из разных мест, — председатель посмотрел на меня: — Доброта кует счастье, а терпение — покой, говорили наши деды и прадеды. Отец обязательно вернется. Непременно.

Боясь, что нагрянет Аннамурад, я чуть свет встал вместе с мамой и направился к колхозной конюшне. Предложил матери закрыть дверь снаружи на замок, теперь я боялся только за брата.

Но ни в этот день, ни на следующий Аннамурад так и не появился у нас. Я всегда думал, что никто не посмеет его и пальцем тронуть, поэтому и удивлялся. Хотелось разузнать, как дела у Амана и Сапара, но не получалось: я уходил на работу раньше их, а возвращался позже.

На обмолоте поначалу было нелегко. Болели ноги от долгого сидения верхом. Свыкался я постепенно и проводил на лошади целый день. Дурды-ага подменял меня рано утром по прохладе, на один час, так же и после обеда. Остальное время он ворошил солому, готовил дорожку для лошадей, ходивших целый день по кругу, рубаха на нем была мокрая от пота, хоть выжимай.

Огорчало меня, что у моей лошади не было клички, не мог, же я звать ее лошадью.

— Почему ей не придумали имя? — спросил я у Дурды-ага, но он не смог мне ответить.

— Какого цвета шерсть лошади? Может быть по масти и дадим ей кличку?

— Серой масти, — сказал я.

— Тогда пусть она будет Гырат как у Кероглы. Это будет твой Гырат!

3

Жаль, что никто из старых моих друзей и подруг не видел меня на Гырате. Да и когда? В обед я вел коней на водопой, но, как назло, вода недалеко. Конечно, мне хотелось, чтобы Дурсун увидела меня на Гырате.

После того, как они получили похоронку, я ни разу не встречал ее.

Как мне хотелось ей сказать что-то важное, помочь ей. Только что я могу для нее сделать?! На лошади, мне казалось, я становился как-то взрослее своих лет. А моя главная мечта была — вырасти.

Сегодня, идя на работу, я увидел, что в арыке, пересекавшем хлебные поля, воды нет. Я словно взлетел от счастья. Значит, поить коней я буду в селе и все меня увидят.

— Арык пересох, — сдержанно сказал я Дурды-ага. — Придется поить в селе.

— А разве не осталось стоячей воды? — спросил он.

— Через нее прогнали скот, и она превратилась в черное глиняное месиво, Дурды-ага. Как же поить ею Гырата? — сказал я.

— И то верно, — согласился он. — И не лень тебе тащиться в село?

— Лишь бы коней напоить, Дурды-ага, а устану — не беда.

— Молодчина! — Дурды-ага начал подгребать солому, вилами разравнивать дорожку для лошадей. А желанный полдень близился очень уж медленно. Я спешился, чтобы измерить свою тень. Каждый день, когда моя тень укорачивалась, словно пряталась под меня и достигала размера в две ступни, мы делали перерыв на обед. Я отмерил свою тень. Времени до обеда еще оставалось ужасно много. Тогда я подумал, что стою на возвышенности, и перешел на ту сторону стога, на ровное место. Опять измерил — то же самое. Я направился к шалашу.

— Я попью, Дурды-ага, вам принести?

— Да нет. Перед обедом и тебе не следует пить. Покрутись еще немного, Нургельды-джан. Самое время молотить в эту жару.

Я молча сел на Гырата и направил его по дорожке, которую только что разровнял Дурды-ага. Нехотя я сделал полукруг, и вдруг Гырат встал как вкопанный.

— Слезай с лошади! — услышал властный крик. Передо мной стоял тот самый дезертир, который в овраге отнял у меня шапку. Он вырвал