жилистых руках. Она поднесла к глазам блестящую медную бляху с пятиконечной звездой, а потом неожиданно глянула на меня:

— Возьми, сынок, наденешь, встречая своего отца, пусть обрадуется он, увидев как возмужал сын в его отсутствие, — она протянула ремень мне. Я конечно знал, что должен вежливо отказаться, говоря: «Нет, нет, спасибо, пусть останется у вас!» Только я не сказал этих слов. Я с благодарностью глядел на старуху и мне казалось, красивей этого лица не бывает на свете, а ее глаза будто осветили всю юрту.

— Как только приедет папа, мы отблагодарим вас, — сказал я.

— Так и сделай, сынок! — она положила в рот размоченный в пиалушке урюк. — Так и сделай, сынок!

По дороге домой я сильно важничал.

— Говорил же, приедем сюда пораньше! Если бы мы не задержались со сбором яиц, папа был бы уже давно дома!

Мама молчала, это мне не нравилось, будто она не рада. Мне казалось, мы должны петь и смеяться всю дорогу, а мы едем и молчим. Только у оврага я спросил:

— Ты не поверила ей?

Мама глубоко вздохнула:

— Когда она сказала, что едет на коне… мне как-то стало не по себе.

— Ну и что! — крикнул я, торопясь рассеять мамины сомнения. — Ты ведь сама говорила, что папа всегда побеждал на скачках и получал за это призы?!

— Далеко он, далеко война, — сказала мама. — Поездом, говорят, можно туда доехать только за месяц… Как же он доедет на коне?

Ответ мамы ужасно расстроил меня. Я спрыгнул с ослика и побежал к оврагу:

— Папа едет! Папа мой еде-ет! — кричал я громко, и голосу моему вторило что-то в зарослях йылгына, в крутых берегах оврага. Пусть и дезертир знает, что возвращается мой отец, пусть не думает, что некому его наказать. Ничего не соображая, я вброд кинулся через черную воду, промок до нитки, но не обратил на это внимания. Я бежал к дому и кричал:

— Папа едет! Мой папа едет!

В поле у дороги молодые женщины и девушки работали на хлопке. Они застыли от этой вести, а Аннамурад, стоявший на меже, крикнул:

— Ты что с ума сошел? А ну быстро вставай на прополку.

Я не обратил на него никакого внимания, я бежал домой и кричал, что отец едет.

— Меретгельды, эй! Меретгельды, эй! Меретгельды, эй!

Никто не отзывался и Меретгельды не выбежал навстречу, хотя наверняка слышал меня.

Вдруг, испугавшись, я перестал кричать. Чего я испугался? Не знаю. Мне стало страшно, что отец не вернется, что зря я кричал. Мне стало страшно за маму и брата. Я толкнул дверь.

Меретгельды лежал на полу под одеялом. Он был очень бледен, еле открыл глаза.

— Пить… — сказал он.

Я принес воды, пил он слабыми глотками, дыхание было словно жар из тамдыра. Я хотел его посадить в постели, но он опять повалился на подушку. Боясь задеть его, раньше красное, а теперь посиневшее с мокрыми ранками ухо, я прошептал:

— Папа приедет! Он уже в пути, гадалка говорит. Пусть только приедет, мы отомстим Аннамураду.

Меретгельды чуть улыбнулся, хотел что-то сказать, но не смог, только пошевелил губами. Я понял, что он хочет спросить.

— Не сегодня, так завтра пана обязательно приедет! Ты постарайся поправиться к тому времени!

Меретгельды только глазами показал, что он постарается.

Я всегда любил своего младшего брата. Но сегодня — особенно. Я считал себя виновным в том, что не уберег его от истязаний Аннамурада и в том, что мы с мамой поехали к гадалке, оставив его таким больным.

— Теперь пусть Аннамурад попробует подойти к нам! — говорил я брату. — Пусть только…

В это время с улицы донесся голос Аннамурада:

— Эй, Нургельды!

У меня мурашки побежали. От страха я прикрыл брата одеялом.

— Ты что, онемел? Почему не отзываешься?!

А братишка не слышал ничего: он то ли заснул, то ли забылся в жару. Я подбежал к двери.

— Что надо? Ты чуть не убил брата…. Пусть только приедет папа…

— Мне нет дела до твоего брата! Завтра выходите с ним на прополку, на нижний участок. Хватит устраивать себе курорты.

— Хорошо, мы выйдем, — сказал я, а про себя подумал: «Завтра приедет папа, и мы покажем тебе, куда выходить».

…И опять я проснулся от крика Аннамурада.

Когда я вышел, протирая глаза, на улицу, он уже стоял с Аманом и Сапаром.

— Знаешь ты, сколько нужно топать до нижнего участка? Дойдешь только к обеду. Не отпущу до темноты! — сказал Аннамурад, схватив меня за плечи, и так сильно встряхнул, что сон вылетел из меня, как птица из клетки. Не успев даже ополоснуться, я взял кетмень, и второпях чуть было не забыл приготовленный мамой для меня кусок лепешки.

Меретгельды, выглядевший сегодня чуть лучше, попытался даже успокоить меня:

— Колн папа приедет, обязательно придет за тобой…

Сами понимаете, как я работал в тот день, как смотрел на дорогу. Папа все не шел и не шел. Тогда я стал думать, что вечерком, вернувшись домой, даже не доходя до дома, услышу его голос.

Но отца не было, и все было как вчера и позавчера. Так же было и завтра и послезавтра.

Мне захотелось еще раз съездить к гадалке, но я не смел заговорить об этом с мамой.

В прошлом году на нижнем участке было много арбузов и дынь. Они росли прямо на краю хлопкового поля, протянув свои длинные стебли на сыпучем песке. Однажды, вспомнив об этом, я взял с собой на работу арбузных и дынных семечек и посадил их на узкой полоске между хлопковым полем в покатым сухим барханом. И Аман помог мне в этом. Прошло три, а потом и пять дней… Наконец-то наступил долгожданный момент: семечки проросли и, ростки, приподнимая корочку земли, появились на свет. Они были нежные и слабые, а я мечтал о том дне, когда созреют арбузы и дыни. Если к этому времени папа еще не приедет, надо будет нагрузить арбузами и дынями ослика и поехать к гадалке, пусть она погадает еще раз о моем папе. Я позвал Амана и Сапара, и мы все вместе рассматривали ростки, когда услышали голос Аннамурада:

— Эй, идите сюда!

Мы побежали к нему. По пути я умолял Амана и Сапара ничего не говорить Аннамураду о нашей бахче.

— Прихватите с собой палку! — заорал Аннамурад. — Здоровую, как черенок лопаты!

Мы остановились. Огляделись по сторонам. Откуда быть здесь здоровой, как черенок лопаты, палке?

— Что, палку не найдете? Когда же из вас толк выйдет? — он вытянул