Я не помню сколько дней отделяло начало войны от того дня, когда мой отец получил повестку. Думаю, что прошло не больше трех дней, может быть, пяти, но не больше.

Отец собирался на фронт неторопливо, как собираются в гости к родственникам на недельку-другую. Он расстелил на кошму платок, бабушка положила на него большую круглую лепёшку и сказала, что хлеб — добрый товарищ в дальней дороге.

До сих пор перед глазами эти сборы… Отец взял бритву с белой костяной ручкой, кисточку и кусок мыла, завернул это все в бумагу и положил поверх лепешки. Вот и все. Потом папа разрезал дыню с нашей грядки, оделил каждого, и, когда мы принялись за еду, сказал:

— Собирался я со всей семьей сходить в город, сфотографироваться. Собирался, собирался, да откладывал на завтра, на послезавтра… Теперь уж не успеть… Были бы ваши карточки с собой, все было бы веселее…

Возле сельсовета народу было очень много, но проводы не затянулись. Мобилизованных посадили на три подводы и повезли в город.

3

Немного дней прошло со дня прощания и все думалось, что отец вернется, придет, как приходил с работы.

Однажды весь наш дом проснулся от страшного шума. Кто-то колотил в дверь и орал истошным голосом.

— Вставайте! Живо! Что вы притворяетесь, будто сдохли! Если до восхода не будете в поле, потом пеняйте на себя!

Так мы впервые узнали, что бригадиром у нас Аннамурад. Новый наш бригадир особенно сильно кричал и ругался на тех, чьи мужья или отцы ушли на фронт. А таких в нашем селении было очень много и становилось все больше. И чем больше дней отделяло нас от дня прощания, тем сильнее становилась наша тоска по ушедшим, тоска, которой мы не знали названия.

Раньше мы, дети, как-то и не подозревали, что есть у нас почтальон, теперь он был самым желанным гостем, самым интересным из всех людей. Мы изучили каждую черточку его лица, умели угадывать его настроение, издали узнавали ослика, на котором ездил в район и из района этот старый и молчаливый старик. От него были все радости наши, ибо первые письма приносил он, а в письмах этих мужчины нашего селения сообщали, что живы и здоровы и готовы бить врага-фашиста изо всей силы.

Однажды вечером я увидел почтальона, когда он выходил из дома, где жила моя одноклассница Дурсун. Я побежал ему навстречу, мне было радостно от того, что Дурсун дождалась письма. Я бежал быстро, а когда оказался совсем рядом и поднял глаза, то увидел, что почтальон плачет. Он шел к своему ослику, всхлипывал, как малый ребенок; и не заметил меня. А Дурсун, оказывается, не было дома. Она издали увидела, что почтальон был у них и примчалась с поля, веселая и быстрая. Мать встретила ее на пороге, прижала к себе.

— Лишились мы отца твоего, Дурсун, — сказала она дочери и залилась слезами.

Что было дальше, я не знаю, потому что я тоже заплакал и побежал домой. С тех пор я уже не бежал навстречу почтальону и не очень-то хотел, чтобы он приходил к нам в дом.

Такой был день, а наутро:

— Не притворяйтесь, что вы уже сдохли! Вставайте! Если до восхода не будете в поле!..

Почему ему надо было так орать, почему он не мог говорить, как все люди. Ведь он был теперь единственным мужчиной, а мужчина всегда защищает детей и женщин.

Мужчина всегда защищает детей и женщин, так любил говорить мой папа.

Аннамурад был плохим мужчиной. Может быть, он потому был плохим, что болел, а может быть, болел, потому что был плохим. Он часто заходился в тяжелом кашле, зеленел лицом, глаза выкатывались и стекленели. После такого приступа Аннамурад ложился на землю и долго не двигался и, казалось, не дышал.

Тяжко было смотреть на страдания Аннамурада, но его никто не жалел, а старались держаться подальше. Считалось, что болезнь его заразна, девушки и женщины старались не говорить с ним, но Аннамурад назло любил дышать в лицо собеседнику и пил воду из чужих кувшинов, даже когда не хотел пить.

4

Так вот, я не досказал про уши, про меня и про моего братишку Меретгельды. Про то, что было до встречи с бешеным верблюдом.

Зашел Аннамурад в дом, дверь ногой открыл. Кизячный дым наполнял нашу хибару, а он стоял, прислонясь к косяку, руки в карманах фуфайки.

— Сидишь? Тащи брата и выходи.

На дворе было холодно и сыро, дождь лил без перерыва. Я пожалел спящего братишку и вышел один. Аннамурад стоял возле соседнего дома и в каждой руке у него зажато по ребячьему уху. В одной руке ухо Сапара, а в другой — ухо Амана.

Аннамурад изловчился при этом достать меня ногой.

— Где брат?

— Он маленький еще, спит. Он после придет.

— Хватай его за уши и тащи сюда!

Конечно, если бы наша мама в тот час была дома, все могло сложиться иначе, но ее дома не было, она затемно ушла на ферму.

Аннамурад шагнул через наш порог, схватил за ухо моего братишку и вытащил из-под одеяла. Не помня себя я схватил бригадира за руку, хотел укусить, но он сбил меня с ног ударом сапога.

На улице Аннамурад изловчился двумя руками держать и крутить четыре уха. Мы плакали, а он хохотал, ощерив желтые крупные зубы. Мы плакали, а он заливался смехом, похожим на лай… Хоть бы закашлялся! Но нет, тут ему было не до кашля… Или кашлю было не до него.

— За что? Отпустите! Мы ничего плохого не сделали!

Аннамурад сначала будто не слышал, а когда расслышал, открыл нам наше преступление.

— Почему вы накликали дождь?

— Мы не накликали! — закричали мы, заливаясь слезами.

— Врете! Это вы четверо вчера вечером просили Аллаха, чтобы он послал дождь, я сам слышал.

— Вы ошибаетесь, мы ни о чем вечером не говорили, — как мог громче кричал я. — Вы ошибаетесь, мы весь вечер молчали!

— То-то и оно, — хохотал Аннамурад. — Вы хитрые, вы про себя просили, а когда просишь бога про себя, он еще лучше слышит молитву. Вы попросили, он послал дождь, а из-за дождя никто не выходит на работу. Будете еще раз просить бога о дожде?

— Никогда, никогда больше не будем… — закричали мы.

— Ага, значит, вы признались в том, что сегодня дождь идет из-за вас?

— Признаем! — кричали мы.

— Что же вы сразу не признались?! — Аннамурад рычал зверем и все сильней закручивал