— На, возьми. С ними тоже возможно приятное общение, — сказал он. — Мне помнится, ты какие-то стихи писал. Не бросил это дело?

— Как-то я забыл про стихи… — ответил я и задумался. — А почему ты спросил?

— Мне показалось, у тебя что-то получалось… Вон, твой дом уже видать.

Для матери мой приезд был неожиданностью: путевка кончалась только через пять дней. А Хырслан о моих заключениях ничего ей не рассказывал, чтобы не огорчать. Мать, наверно, уже успела соскучиться. Дергает, наверно, все время Артыка, чтобы мне письмо написал: от меня-то писем нет.

— Алмаз приехал! Алмаза привезли! — закричали ребятишки, и мать босиком выбежала из дома. Меня положили на носилки и понесли.

— Лицо у тебя посвежело, — сказала она. — Как я рада тебя видеть!

Много людей пришло навестить меня. Мать все хотела спросить, что с левой рукой, но не находила подходящего момента. Надо было готовить чай, угощать тех, кто приходил, разговаривать с ними. А я ждал Мергена и Энебай.

Вечером, когда ушли два парня, приятели Артыка, мать подсела ко мне.

— Что с твоей левой рукой, Алмаз-джан?

— Моллакара не принес мне пользы, мама. Мне стало хуже, — ответил я. Но мать не стала плакать и причитать. Может быть, она уже привыкла к страшным известиям. Я подробно ей рассказал о курорте и о тех людях, которые там выздоровели.

— Бывают же чудеса на свете! — дивилась мать.

«Бывают ли чудеса на свете?» — никто не думает об этом так часто, как тяжело больные.

Бывают ли чудеса, и можно ли считать чудом, что однажды ночью, когда Алмаз уже плохо различал явь со сном, к нему явился человек, которого он узнал не сразу, не сразу вспомнил, что это тот самый безрукий фронтовик, с которым он лежал в больнице. Да, трудно было узнать его, потому что он помолодел лет на тридцать и рука у него была… Только она висела плетью, и кровь хлестала из нее, заливая не больничную пижаму, а гимнастерку, брюки и сапоги. И стоял фронтовик не в палате, а в окопе, над которым свистели пули, рвались снаряды.

— За жизнь нужно драться, — говорил он Алмазу. — Бороться всеми силами. Нельзя падать духом. Ты видишь, я ранен в руку. Здоровой рукой буду драться. Останусь без рук — зубами буду кусать врага. А словом разве нельзя бороться?

Раненый зашатался и упал на носилки; с которыми подоспел военный врач Хырслан Нурлыев.

— Снаряды кончаются! — кричал Алмазу Нурлыев сквозь грохот орудий. — Где твои стихи?

— Я давно не писал! — кричит в ответ Алмаз.

— Какого черта? Тебе что, на людей наплевать? Встань рядом с солдатом, напиши, о чем он думает. Встань рядом с хлопкоробом, напиши и о нем. Напиши о чабане. О матери напиши. Всем людям нужны стихи. И о бабочке напиши. Вспорхни в небо вместе с бабочкой и напиши о ней. Ей тоже нужно!

Вдруг Хырслан захрипел, и упал на колени. Изо рта у него хлынула кровь.

— Хырслан! — закричал Алмаз. — Я буду писать! Не умирай!

— Ты стал кричать во сне, — сказала Огультач-эдже. — Что-нибудь приснилось неприятное? Дать тебе воды?

— Нет, мама, спасибо. Прости, что разбудил.

— А что ты говорил во сне?

— Я поклялся, что буду бороться.

— Я очень рада, сынок, может, ты и в самом деле победишь болезнь. И я еще увижу, как ты веселишься, услышу твой смех.

— Увидишь и услышишь. С чабанами я уйду в пустыню, с пограничниками встану на границе, с бабочками буду порхать над цветами.

Проснулся Артык, он молча глядел на Алмаза.

— Алмаз, что с тобой? У тебя температуры нет? — спросил Артык и приложил ладонь ко лбу брата.

— Со мной все в порядке, — ответил Алмаз. — Послушай, я опять написал стихотворение.

Болезнь меня и вовсе одолела,

Что бы ни делал я, любое дело —

Все получается наоборот.

Лицо мое желтеет, сохнет тело.

Теперь уже и я не верю в чудо.

Не жду я исцеленья ниоткуда.

Но если я испытываю боль,

То это значит: я живу покуда.

И если мысль жива, и сердце бьется,

Пусть песнь моя Джейхуном разольется,

Борясь с несправедливостью того,

Что испокон веков судьбой зовется.

Артык сидел с открытым ртом. И вдруг всхлипнул: — Молодец, брат! Нам дороже всех богатств на свете твое возвращение к жизни.

Алмаз действительно начал возвращаться к жизни. Он и в степи побывал с чабанами, и на строительстве канала, и он снова помогал собирать хлопок, он защищал отчизну от врагов, он прошел смерчем по пустыне, он опустился на дно Каспия, приливной волной он выбрасывал на берег ракушечник и вместе с морской пеной откатывался обратно, вместе с бабочкой кружился среди роз.

Одно из первых стихотворений он послал в газету «Мыдам Тайяр». Прошло два дня и он с нетерпением развернул свежую газету. Нет, его стихов не было. Алмаз ждал целый месяц, пока по почте не получил свои стихи обратно.

Ну, не важно, думал Алмаз, главное, что сотрудники газеты теперь знают, что есть такой парень Алмаз Аннаев, что он пытается писать стихи. И Алмаз не обиделся на коротенькое послание из редакции: «Вам надо больше работать, чтобы ваши стихи были на более высоком уровне». Наоборот, он радовался, что у него устанавливаются какие-то отношения с газетой. И радовался не напрасно. Со временем о нем уже знали не только в самой «Мыдам Тайяр», его узнали и читатели других газет и журналов.

Энебай после окончания школы поступила в медицинский институт в Ашхабаде. Перед отъездом она зашла к Алмазу.

— Алмаз, я уезжаю. Буду учиться, ночей не буду спать. Я найду лекарство, которое тебя вылечит. А ты пиши стихи. У тебя хорошие стихи. Они нужны людям.

— Спасибо тебе, Энебай. Мне трудно тебе это говорить… Но я больше не верю в лекарства… для себя. Мне тут предлагают ампутировать ноги и сделать протезы. Тогда я опять смогу ходить… А ты учись. Врачи нужны людям.

Энебай ушла, а Алмаз долго, слишком долго вслушивался в ее шаги, будто мог слышать не только, как она идет по двору, но и по улице, а потом и по вокзальному перрону. Она ушла, и никто не мог обещать Алмазу, что она вернется.

Он повернулся к стене, и тут над его головой засвистели пули. И снова перед ним возник его старый знакомый с обезображенной рукой. Он приподнял голову с