Лежу один, мои желтеют щеки.

За окнами просторен мир широкий,

Но что мне от того, что мир широк.

К горлу подступил комок, когда Энебай дошла до последних строк. На обратной стороне листка были еще стихи. Может быть, Алмаз написал их уже по возвращении домой.

Когда я сплю, мне снится иногда:

Уходит прочь болезнь, моя беда.

Всю ночь до пробужденья, до утра

Я верю, что меня спасают доктора.

И снова радость, снова жизнь вокруг.

Но я былых не проклинаю мук,

Ибо помог понять мне мой недуг,

Кто друг мне на словах, кто настоящий друг.

Энебай вложила письмо обратно в конверт. На другой день утром минут за десять до начала урока, она вручила его классному руководителю.

— Что это? — спросил он.

— Письмо от Алмаза.

— Ну и что в письме интересного? — равнодушно спросил учитель, раскладывая тетради.

— Интересного? — по инерции переспросила Энебай, запнулась и выбежала из класса.

* * *

Сельские женщины не знают отдыха. Просыпаются задолго до рассвета и начинают хлопотать по дому. Подбрасывают травы скоту, носят ведрами воду, отводят коров в стадо, ставят чай. Огультач-эдже одна из таких женщин. Она взяла тыкву, накрошила, перемешала с соломой и бросила теленку. Закончив утренние дела, она вышла из дому, и пошла к Исмаилу мулле.

В этот день стояла необычная для здешних мест погода. Сильный восточный ветер срывал с деревьев высохшие листья и собирал их по краям улиц, наполняя ими выбоины и ямы, сметал их в канал и арыки. Желто-бурые и темно-красные листья неторопливо, с достоинством скользили по поверхности арыков, придавая воде теплые осенние тона.

Энебай наполнила ведра, поставила их на берегу и присела. Вымыла лицо и руки, смочила пряди, вырвавшиеся из длинных, туго заплетенных кос, глубоко вздохнула. Вода была прозрачная, как глаз журавля. Сзади, по дороге кто-то прошел в сторону ее дома. Энебай подхватила ведра и пошла следом. Не сразу, но узнала выцветший платок Огультач-эдже.

Когда Огультач-эдже оказалась у дверей ее дома, Энебай решила, что та пришла к ней. Может быть, Алмаз дал матери поручение. Или что-нибудь случилось. Энебай ускорила шаг и даже не заметила, что расплескала половину воды из ведер.

Во дворе стоял Исмаил мулла с медным кумганом в руках. Он выслушал Огультач-эдже, и они вместе вошли в дом. Огультач долго не выходила. Энебай не могла понять, о чем они могли столько говорить. Она хотела зайти к ним, чтобы справиться о здоровье Алмаза, открыла дверь. Из комнаты был слышен жалобный голос Огультач:

— Не может доктор вылечить моего сыночка, Исмаил-ага. Если вы не поможете, никто его не спасет.

То, что врачи потерпели поражение в борьбе с тяжелой болезнью, обрушившейся на Алмаза, сыграло серьезную роль в отношении односельчан к мулле. Его авторитет значительно возрос. Мальчишки, раньше с шумом проносившиеся мимо него, теперь при встрече останавливались и уважительно здоровались.

— Пусть твоего сына отнесут на поклон к святому Ходжаюсуп-баба. Пускай останется там, пока не станет здоровым, как тутовое дерево, — посоветовал Исмаил.

— Ах, Исмаил-ага, это нынешнее воспитание, школа. Они же ни во что не верят. Алмаз-джан будет отказываться. Как мне его убедить, что нужно ехать на кладбище, на поклон к духам умерших?

— Не знаю, Огультач. Я еду завтра. Я должен посетить обитель священной силы. Духи торопят меня. Если хочешь отвезти мальчика, ищи удобного случая. Вы могли бы поехать и со мной.

Исмаил мулла взял в руки сильно потрепанный томик с пожелтевшими страницами и нараспев, дребезжащим голосом, раскатывая «р», принялся читать:

— Бисмилла ыррахман, ыррахым…

— Да возблагодарит вас Аллах, Исмаил-ага. Я скажу Артыку, и у нас завтра будет машина. Если вас не затруднит, зайдите утром к нам, — сказала Огультач-эдже, собираясь подняться.

— Хорошо, эншалла! — произнес Исмаил мулла, искоса глянув на узелок, оставленный Огультач-эдже возле свернутой кошмы для намаза. «Едва ли я там найду что-то путное», — подумал Исмаил и нахмурил брови. А Огультач на всякий случай сказала, как будто мулла в этом сомневался:

— В знак благодарности, Исмаил-ага!

— Да напрасно ты… — тихо возразил Исмаил мулла. Однако стоило Огультач выйти за дверь, как он сразу же отложил книгу и ловкими пальцами стал развязывать узелок. Найдя деньги, удовлетворенно вздохнул. В дом кто-то вошел. Исмаил мулла испуганно спрятал деньги в свой похожий на мешок с сузьмой карман, лёг на живот и, сунув в рот кусок сушеной дыни, принялся жевать. Но страхи его были напрасны: это была внучка.

— Заходи, дитя мое. Как твои дела?

— Хорошо, дедушка.

— Не забывай подкармливать скотину.

— Не беспокойся, дедушка. Скажи, зачем приходила Огультач-эдже?

— Что тебе до этого? У старых людей свои дела. — Исмаил опять взял в руки книгу. — Поговорить заходила. Про судьбу свою спрашивала. Предскажи, говорит, мне судьбу. А я говорю, зрение испортилось, читать стало трудно, буквы плохо видеть стал, как я твою судьбу разгляжу?

— Только бы ты Алмаза не трогал, дедушка!

— Какого Алмаза?

— Сына Огультач-эдже, а то ты не знаешь.

— А, этот несчастный калека, его Аллах наказал, дитя мое….

— Только зачем его возить на кладбище? — сказала Энебай, ломая хворост и подбрасывая в огонь. — Кроме врачей, никто не способен помочь ему.

Ничего не стал отвечать Исмаил мулла. Энебай вышла во двор, Исмаил закусил губу и с вздохом проговорил:

— Эх, молодежь…

По утрам Алмаз часто просыпался в надежде, что к вечеру поправится. А, ложась спать, загадывал, что утром встанет здоровым. Но ничего не менялось, кроме чисел и названий месяцев.

Без Алмаза шли уроки, работал кружок художественной самодеятельности, выпускалась стенная газета. Без Алмаза рыли в пустыне канал, закладывали новые города. Без Алмаза продолжалась жизнь. Он, как рыба ударом волны, был выброшен на берег и лежал беспомощный. Как вернуться обратно в поток жизни?

Большую часть времени Алмаз находился в одиночестве. Само по себе оно уже было мучительно для мальчика. Время для него словно останавливалось.

«Сколько это будет продолжаться, я не знаю, — думал Алмаз. — Но время идет, и я должен что-то делать.

Если бы я был здоров, кем бы я хотел быть? Решил ли я для себя? Пока нет. А если мне суждено еще долго оставаться больным, могу ли я кем-то быть, кроме как больным? — Ноги не действуют, но голова в порядке. Как Хырслан мне сказал: тонко сконструирован человек, человек — это сложнейшая машина, масса органов, масса удивительных механизмов, но самый сложный, самый удивительный, самый ценный из