Но вот пришло мне в голову порвать простыни на полосы, сделать петлю и повеситься на спинке больничной койки. И как-то ночью я принялся отрывать от простыни полосу ткани. Я думал, что старик на соседней койке спит. Мало того, что он не спал, он еще догадался, чего я хочу.

— Ну и дурак же ты! — сказал он мне. — И трус к тому же. Куда торопиться? Умереть всегда найдешь время и место.

— Не надо утешать меня, яшули[9]! Для меня уже все кончено.

— Врешь.

— Вы хотите посоветовать мне терпеть, бороться? Эти громкие слова мне хорошо знакомы.

— Я хочу тебе сказать — не шути со смертью. Нет человека, которому бы не предстояла встреча с ней. Подумай лучше о будущем. Голова на месте, сердце здоровое. Заставь их поработать на себя. Что делать, если на тебя свалилось такое несчастье. Придется потерпеть, сынок.

— Вы так считаете?

— Да. Возьми себя в руки. А умереть всегда успеешь.

Тут яшули хотел повернуться ко мне, но не смог. В войну он был ранен в левую руку и ее ампутировали по самое плечо. Старик страдал от астмы, за день до этого ему было легче и он тогда рассказывал удивительные вещи про свою левую руку. «До сих пор чувствую, будто у меня есть пальцы, иногда ладони чешутся». Сейчас он хотел повернуться ко мне. Но не получилось. А я чувствовал себя виноватым, и, признаться, даже рад был, что ему не удалось заглянуть мне в глаза. Яшули смирился и снова обратился ко мне.

— Дурака ты валяешь, сынок. Трудности в жизни твоей — были? Попробуй-ка вспомнить.

Вопрос заставил меня задуматься. Можно было дать односложный ответ, но никто меня не торопил.

— Ну, как, вспоминается? — спросил яшули.

— Да, кое-что вспомнилось.

— Так давай послушаем.

— Если разобраться, трудного в этом ничего не было. Разве что для меня это оказалось трудностью…

— Не каждый человек рано проходит через трудности. Рассказывай.

И я принялся рассказывать.

Были летние каникулы и мы работали на хлопке. Раз я отправился на полив, потому что хотел освоить это дело. Но бригадир сказал:

— Не справишься. Не каждый может быть поливальщикам. Но коли ты такой настырный, открой рукав от большого арыка и поливай.

Я пошел к песчаной дамбе и разрыл перемычку. «Издевается надо мной бригадир», — думал я. — Чили здесь здоровенные, как горы. Вот полянка водой заполнится, а там видно будет и, повернувшись лицом к течению воды, я лёг на чиль. Поливальщики по соседству вкалывают изо всех сил, а я загораю. «Чем бы себя занять, — думаю, — чтобы не скучать. Как есть подшутил надо мной бригадир: не справишься со скукой — вот что он имел в виду».

Слегка поднимая пыль, приблизилась вода. Вдруг чиль, на котором я лежал, стал проваливаться подо мной. Ничего не понимаю. В чем дело? А вода уже покрыла все кругом: Если бы чиль, в котором открывалась дорога для воды, был лучше утрамбован, вода бы не прорвала его с такой легкостью. Трамбую чиль лопатой, подбрасываю землю, а вода тут же ее уносит. Глядя на других поливальщиков, я тоже закатал штаны и полез в воду. Не могу сказать, сколько я работал, но только гляжу — рядом стоит бригадир, в руках кетмень. Хочу выпрямиться — в глазах темнеет, и голова идет кругом.

— Больше темпу. Мало воды — плохо, много воды — затопишь хлопок. Весь труд колхозников погубишь. И я продолжал работу вместе со всеми. Когда перегородил перемычку, силы кончились, и я рухнул на чаир. А бригадир говорит мне;

— Значит, сегодня ты здесь работаешь. А завтра давай на обработку: сорвешь травинку, поднимешь соринку — вот работа для тебя. Я же говорил, не каждый может быть поливальщиком. Здесь отдыха не знают.

Ничего я не ответил бригадиру. Икры ног у меня гудели и дрожали мелкой дрожью, в плечах ломило. В этот момент к нам подошел один поливальщик.

— Смотри, какой умник, — сказал ему бригадир, указывая на меня. — Насыпает перемычку, а землю берет у себя под носом. Ищет где полегче. Помоги ему. Не дай бог вода прорвется, затопит хлопок и погубит целый год труда и забот.

Я попытался встать, спина не распрямляется. Руки трясутся, кетмень не держат. Стыдно. Собрал последние силы, поднялся на дамбу. Поливальщик говорит: «Ты устал, отдохни. Первые дни всегда тяжело. Я сам поработаю». Но я все равно стал работать.

Кончилась, наконец, моя водная вахта. Прямо на дамбу я лёг и долго лежал, прежде чем смог подняться.

Дома мама спросила:

— Устал, сынок?

— Умеренно, — ответил я.

— Пока не научишься поливу, будет трудно, — сказала она.

Полив — исключительно трудное дело, но когда опять настал мой черед, я снова пошел, потому что хотел это дело освоить так, чтобы бригадир не мог меня упрекнуть.

— Вот видишь, — сказал яшули, выслушав, мой рассказ, — в каждом деле нужны упорство и терпение.

Пока у меня было здоровье, я много ходил, бегал, работал. Цену здоровья не знал. Все люди, наверно, так. Тоже цену здоровья своего не знают. Или не понимают, что оно временно, что его можно лишиться в одну секунду.

* * *

На этом месте рассказ Алмаза прервался. Мы услышали шум подъехавшей к дому машины, и в комнату вошли две молодые женщины в белых халатах. Мы с Мергеном не стали им мешать и вышли во двор. Листья урюка сморщились от нехватки воды, яблони поникли, у основания густо заросли колючкой.

— Что было в том письме одноклассникам? — спросил я у Мергена.

— Стихи, — ответил он.

* * *

После того как Энебай вернулась от Алмаза, она не могла ни есть, ни пить. Она ничего не видела перед собой, не замечала братишек и сестренок. Перед ее глазами стояло изможденное лицо Алмаза. А в руках она продолжала сжимать письмо. Девушка пыталась вспомнить все, что читала про врачей, про лекарства, про то, как вылечивали самые страшные болезни. Ей не верилось, что нельзя вернуть здоровье парню, упавшему с велосипеда.

Потом она открыла конверт и вынула письмо. Еще раньше ее удивлял почерк Алмаза. О нем говорили: «Пишет, как вышивает». Но теперь ей показалось, что почерк немного испортился. «А, может, и с руками у него…» — испугалась Энебай.

Хоть мне всего пятнадцать лет без мала,

Моя болезнь меня свалила с ног.

Я обессилел, что со мною стало?

Да не придет беда на ваш порог.

Всем обещаньям миновали сроки,