говорить, Ишану-ага подчинялись пери, он мог заставить воду течь вспять.

— И я вылечу Мергена. Но чтобы врачами и не пахло! И вообще держи язык за зубами. И так мне житья не дают врачи. «Ты, говорят, нам лечить мешаешь. Носишься со своими талисманами. А кто тебя поставил людей лечить?» А никто не поставил. Люди сами ко мне идут, потому что я приношу пользу. Дед мой лечил людей, отец лечил, я лечу — все это знают. И еще я бы хотел, чтобы Алмаз, этот маленький наглец, больше у тебя дома не появлялся. Чем дальше он будет от твоего дома, тем дольше и беззаботней будет твоя жизнь и твоих родных.

В это время внучка Исмаила Энебай вышла во двор, чтобы подбросить клевера овцам. Последние слова деда испугали ее. Она давно заметила странную связь. Стоило ее деду начать кого-нибудь ненавидеть, как с тем что-нибудь случалось. Необязательно с самим человеком — с кем-то из родных, с его домом или скотом. И теперь в ее душе поднялось смутное предчувствие беды, нависшей над ее другом Алмазом. В ту ночь она так и не заснула. «Чем Алмаз мог обидеть деда, чем разозлил его?» — думала она.

* * *

— Почему тебя нет дома? Почему мать непременно должна волноваться? — отчитывала Огультач-эдже сына по дороге домой. Немного не доходя до дома им встретился Чары-ага.

— А, Огультач! Чем живешь? Как здоровье?

Огультач что-то буркнула в ответ и хотела пройти мимо Чары-ага поначалу вовсе не настроенного агрессивно, а лишь желавшего немного поболтать. Человек он был вспыльчивый, но отходчивый, и уже зла на Алмаза не держал. Но тут он опять разозлился и на Огультач и на Алмаза.

— Постой, Огультач! Дел у тебя много по дому, я знаю. Но мальчишку своего ты распустила. Старшим он стал хамить, в чужой дом ходит в любое время суток… Не хочешь своего сына ругать? Не хочешь его наказывать? Найдется кому отругать, найдется кто накажет. Мы ему так себя вести не позволим. И не говори потом, что тебе никто ничего не говорил!

Огультач не ответила. С силой толкнула она дверь, вошла в дом. Алмаз задержался у входа, нарочито громко отогнал ласкавшуюся к нему собаку, потом откашлялся и перешагнул порог.

— Мама, не обижайся.

Огультач-эдже лежала молча, лицом к обитому железом сундуку, спиной к окну. Алмаз лёг спать на кошме, постеленной во дворе.

* * *

Мерген в ту ночь долго не мог заснуть. Он повторял про себя стихи, прочитанные Алмазом в лицо Исмаилу:

Ты, как верблюд, плюешься на людей.

Целебных свойств в слюне верблюда мало:

В твоей не больше, хоть ты и хитрей,

И легче от неё больным не стало.

Мать сидела у изголовья и вглядывалась в глаза сына, надеясь увидеть улучшение от снадобья. Наконец ей показалось, что лицо Мергена посветлело.

— Хвала аллаху, — сказала она, — кажется, лекарство муллы начало действовать.

— Какой он к черту мулла, мама! Хорошо еще, если он арабские буквы знает. Говорят, что когда он коран читает, книгу держит вверх ногами. Алмаз меня скорее вылечит.

— Лежи спокойно! Зачем тебе Алмаз?

— А я хочу, чтобы он пришел.

В этот момент послышались шаги и в дом вошел Хырслан.

— Эссалам-алейкум, лежащий человек! — весело приветствовал он Мергена и занял место матери у его изголовья. Взяв мальчика за запястье, он с минуту молча глядел на часы, потом спросил:

— Кто приходил? Не было ли здесь Исмаила муллы?

Мать испугалась, что Мерген проболтается, и опередила его:

— Последний раз я его видела на поминках у Гуртгельды. Теперь, говорят, его так просто в дом не зазовешь. Не ко всяким он ходит. А к Мерген-джану приходил его товарищ по классу Алмаз и долго сидел с ним.

Мергену краска бросилась в лицо. От стыда он готов был сквозь землю провалиться. Хырслану все было понятно. Складывая фонендоскоп, он сказал:

— Мы только что шли с Алмазом. Он здесь на улице — почему-то задержался. Сейчас я его позову.

Мать Мергена сама пошла к дверям, «чтобы не утруждать доктора». На самом деле, вовсе не желая опять видеть Алмаза, она вышла сама, чтобы предупредить мальчика о том, что не нужно говорить об Исмаиле. К ее облегчению на улице никого не было. Чуть позже вернулся Чары-ага. Еще с порога, не зная, что в доме врач, он бросил жене:

— Чтобы этот негодник в наш дом больше не совался!

— Тише, Чары! У нас гости.

— Ну и что, что гости! Слава аллаху, Исмаил мулла не затаил на нас обиду. Чтоб у этого мальчишки язык отнялся! Ведь Исмаил может на наш дом порчу навести! Вот, щенок! Сидел бы и молчал. Не твоего собачьего ума дело!..

Много еще чего хотел сказать Чары-ага, но жена крепко схватила его за руку и заставила замолчать.

Когда Мерген очнулся, было утро. Через открытое окно больничной палаты на него смотрела огромная роза.

* * *

Алмаз в тот день был невеселый. С утра мать не была к нему ласкова, не сказала: «Вот проснулся мой сынок», не поставила перед ним ни сливок, ни молока. Он только спросил:

— Мама, если у арыка кучек двадцать колючки я нарублю, как ты на это смотришь?

— Поруби, если там чего осталось, — ответила мать и пошла рвать траву для овец.

Алмаз, правда, сказал матери, что хочет нарубить колючки, но у него было более важное дело. И он отправился на полевой стан бригады, чтобы увидеться с внучкой Исмаила Энебай. Он поехал в поле на велосипеде. Потом, на обратном пути, он хотел заехать к Мергену в больницу.

Энебай в поле он не нашел, но разговаривал с ее матерью Мяхри, готовившей обед для хлопкоробов. Отец Энебай, единственный сын Исмаила муллы, не раз говорил отцу:

— Ты ошибаешься, отец, если думаешь, что все к тебе относятся с уважением. Есть, которые над тобой смеются, говорят, что ты не мусульманин, а талисманин, и другие придумывают прозвища, Мне за тебя больно, жене моей тревожно, а дочери в школе стыдно. Оставь ты эти дела, найди себе другое занятие.

— Что вам до меня? — отвечал Исмаил мулла. — Я вас не заставляю читать намаз и соблюдать уразу. А ко мне приходят бедные люди, приходят за помощью, в день несчастия своего. Я не смею обидеть их, я не могу им отказать. Если я вас позорю, переезжайте туда, где вам будет лучше.

В казане уже начало дышать